В освещенном доме жили Прайсы. Мэри Прайс накануне родила мальчика. Мать не вызывали на роды. Вместо нее пригласили другую повитуху – так захотела родня роженицы. А вот теперь понадобилась Мать. Это значит, что мистрис Прайс стало хуже. В деревне люди водили дружбу с разными повитухами по разным причинам, но Отец говорил, что в самую тяжелую минуту всегда звали на помощь Мать.
Ночь была почти прохладной, но в доме, куда ступили Мать с Алис, стояла невыносимая духота. В очаге горел огонь, окна были плотно закрыты. Алис в своем шерстяном платье сразу же вспотела. Мать задула свою лампу и присела за стол на кухне, где сидел брат Прайс – простоватый мужчина с редкими светлыми волосами. Бледное лицо его выражало испуг. Сестра Мэри, на вид одних лет с Инид, качала новорожденного. Младенец беспокойно хныкал.
Мать внимательно оглядела комнату:
– Где Мэри?
– Наверху, – ответил брат Прайс сдавленным голосом.
– С ней там наша мама, – добавила сестра молодой женщины.
– Младенец должен быть с матерью. Сара, отдай маленького Алис. А потом потуши огонь и открой окно.
Сара колебалась, но Алис сама забрала у нее младенца. Он был маленький и тяжелый. Алис заглянула в широко раскрытые серо-карие глаза, перевела взгляд на крошечный открытый ротик. Новорожденному было неуютно в том месте, куда его вытолкнули, уж слишком резкий и яркий здесь свет.
– Мама говорит, окна должны быть закрыты, чтобы бесы не влетали, – вставила Сара.
Она сложила руки на груди и посмотрела на брата Прайса. Он взглянул на Мать и промолчал. Алис показалось, что там, где он сидит, на самом деле пусто. Как будто мужчина оставил вместо себя восковую фигуру, а самого его здесь нет.
Мать покачала головой:
– Здесь нет бесов, дитя. Делай, как я говорю. Алис, пойдем со мной.
Мать повела девочку в одну из двух расположенных наверху комнат, ярко освещенную. Там тоже горел огонь, и окна были плотно закрыты. Мать поставила на пол корзину и взяла у Алис ребенка. Мать ничего не сказала, только бросила на девочку взгляд. Алис без слов поняла его значение, подошла к очагу и затоптала огонь, а потом распахнула окно. Свежий воздух подул на лицо, принося блаженство.
Мать как-то сказала Алис, что у смерти особый запах. Алис видела достаточно мертвых и умирающих животных, чтобы понимать, о чем речь. Это был сладковатый запах гниения, как у протухшего мяса. Но сейчас в комнате не пахло смертью. Здесь стояла вонь несвежего дыхания и немытого тела. Мэри лежала на подушках, потная и раскрасневшаяся. Мать, держа младенца одной рукой, другой откинула одеяло. Она обращалась с молодой женщиной, как с ребенком, издавая утешительное воркование, почти напевая.
– А теперь сядь, дитя. Сейчас ты будешь кормить своего малыша. – Она развязала ленточки на ночной рубашке Мэри и пощупала ей грудь: – Ага, молоко пришло, дитя. И твоему мальчику нужно поесть. Давай-ка.
Младенец как будто почувствовал запах молока и от хныканья перешел к требовательным воплям. Но как только Мать прижала младенца к груди Мэри, мгновенно наступила тишина. Мэри ослабевшей рукой погладила сына по головке. Алис старалась не смотреть на нее. Непонятно, выздоровеет ли больная. Мать говорила, что жар после родов – плохой знак. Алис хотелось думать, что Мэри не умрет. Это ужасно для ребенка – остаться без мамы. Часто, когда молодая мама умирает, ребенок вскорости отправляется за ней.
Мать повернулась к мистрис Джонс, матери Мэри:
– Сестра, ты, похоже, выбилась из сил. Предоставь все мне. Иди вниз и поспи. Я не оставлю твою дочь. Тебе сейчас нужно отдохнуть.
Казалось, мистрис Джонс вот-вот упадет, но она попыталась возражать.
Мэри сказала:
– Все в порядке, мама. Мне уже лучше.
Алис усомнилась в ее словах, но мистрис Джонс очень хотелось поверить дочери. Она поцеловала Мэри в лоб и погладила внука, а потом тихо, как тень, выскользнула из комнаты.
– А теперь, Мэри, – сказала Мать, – слушай меня. Ты нездорова, и я могу помочь, но ты должна делать то, что я скажу. Сейчас ты как следует накормишь ребенка и отдашь его Алис. А нам с тобой предстоит работа.
После того как младенец насытился и уснул, Алис села вместе с ним на табуретку в углу комнаты и стала наблюдать. Первым делом Мать стащила с Мэри мокрую от пота ночную рубашку и опытным жестом провела руками по животу молодой матери, все еще вздутому после беременности. Алис больше не отворачивалась. Матери не нужна ее помощь, поняла она. Все это Мать делала уже много раз. Она привела Алис сюда, потому что хотела обучить приемную дочь своему ремеслу. И Алис окажет ей услугу, если будет сидеть тихо, смотреть и запоминать.
Мать вытащила из корзины небольшой, завернутый в ткань предмет, перевязанный бечевкой, и потрепала Мэри по плечу:
– Сейчас я дам тебе чаю, и ты выпьешь его. – И вышла из комнаты.
Мэри взглянула на Алис, и девочка в ответ улыбнулась. У Мэри было нежное округлое лицо. Она едва ли выглядела старше своей сестры.
Алис поднялась с места:
– Хочешь посмотреть на сына?
Мэри кивнула, и Алис поднесла младенца матери и положила ей на руки. Стоя рядом с Мэри, она ощутила исходящий от нее жар. Мэри не пылала, нет, но все же ее лихорадило. Алис приложила руку к животу Мэри, точно так, как делала Мать. Жар шел изнутри, Алис чувствовала его, как чувствовала кровь в венах Мэри и воздух в ее легких. Но было что-то еще. Постороннее. Сгусток болезни. Алис ощутила его пальцами и с удивлением поняла, что могла бы добраться до него, вырвать из тела Мэри – и болезнь уйдет.
– Алис? – На нее смотрела Мать.
Сколько времени Алис так простояла, положив ладонь на живот молодой матери?
– Все хорошо, мистрис Аргайл. У малышки легкая рука.
– Что есть, то есть, – согласилась Мать. – Алис, возьми ребенка.
Алис сделала, как ей сказали. Мать поднесла чашку с чаем к губам Мэри и велела ей выпить все до дна. Чай источал запах загнивших листьев, и Алис чуть не вырвало. Мэри сморщилась, но проглотила напиток полностью.
– А теперь, Мэри, – сказала Мать, – вставай.
– Но, мистрис Аргайл, – возразила Мэри, – я даже сидеть могу с трудом.
– Ты можешь встать и встанешь. Когда начнутся схватки, тебе захочется стоять на ногах. Мы сейчас походим по комнате, пока из тебя не выйдет то, что должно выйти. – Мать посмотрела на Алис: – Это послед, дитя. От него надо избавиться, иначе внутри начнется гниение. Из-за этого и жар. Ты ведь хочешь поправиться, Мэри? Так что поднимайся и сделай все так, как надо, чтобы, когда твой сын проголодается и начнет плакать, ты была готова его покормить.
Через час все закончилось. Мэри, закусив губу, тужилась и продолжала ходить по комнате. Иногда она приседала. Скоро по ногам у нее потекла кровь, и Мать собрала в тряпку вышедшую из роженицы массу. Мэри заплакала.
– Теперь все хорошо. Теперь все будет хорошо, – повторяла Мать, обнимая Мэри.
Она взглядом подозвала Алис. Когда девочка подошла, Мать забрала у нее ребенка и передала молодой матери. А потом обхватила обоих руками, как будто хотела удостовериться, что Мэри не уронит младенца.
Алис приложила руку к животу Мэри. Прикосновение было таким легким, что она едва ощущала ладонью тонкую ткань ночной рубашки. Под пальцами билась теплая кровь, дыхание было ровным. Внутри не осталось ничего лишнего, все было правильно. Она подняла взгляд на Мать и увидела, что та тоже смотрит на нее. Рука Матери легла на ладонь Алис.
– Теперь вот что, – заговорила Мать. – Если вас спросят, одну или другую, что за чай я давала Мэри, скажете, что я заварила ромашку. Ничего другого, только это. Просто успокаивающий чай из ромашки.
Ночью Алис постоянно просыпалась, но, когда она встала утром и отправилась помогать Матери готовить завтрак, она даже не смогла вспомнить, что ей снилось. Но она точно знала, что видела сны. Отдельные картинки вспыхивали в сознании: плачущие младенцы, залитые кровью ноги, скрежещущие клыки Зверя. А еще ветер и дождь в волосах. И ощущение, что она во сне лезла на дерево. Чувство было настолько ярким, что Алис чуть не подумала, что это воспоминание, хотя такого не могло быть. Разве она хоть раз в жизни так поступала? Никогда. Девочки не лазают. Тем более на деревья.
Позавтракав овсянкой со сливками и медом, Отец ушел, как обычно, работать в столярную мастерскую. Мать усадила Алис зашивать его рубашку, добавив:
– Когда закончишь, мы пойдем с тобой в лес. Возьми с собой нож.
Алис замерла с иголкой в руке.
– У меня его больше нет, – произнесла она.
Алис очень любила свой нож; если уж говорить начистоту, любила даже больше куклы, оставшейся в Гвенисе. Ей нравилось ощущать в руке его тяжесть. Он так подходил ей по размеру! Отец сам выточил для ножа рукоятку.
Мать посмотрела на нее испытующим взглядом:
– Что ты хочешь этим сказать – больше нет?
– Наверное, я забыла его вчера в лесу. – Эта ложь не была ложью. Алис научилась искусно придумывать такие ответы.
– Ну что ж, тогда мы поищем его, – отозвалась Мать.
Алис подняла взгляд, собираясь сказать, что пойдет искать сама. Что угодно, лишь бы избежать пристального внимания Матери. Но тут дверь отворилась, и вошел Отец. Его черный, покрытый пылью силуэт резко выделялся на фоне утреннего солнца.
– Нас вызывают на собрание в молитвенный дом, – сообщил он. – Всех.
По дороге он объяснил им с Матерью, что старейшины приняли решение по поводу будущего деревни и нашли способ спасти ее от участи, постигшей Гвенис.
Деревенские набились в молитвенный дом; мужчины и мальчики разместились с одной стороны, женщины с младенцами и девочки – с другой. Длинные скамьи без спинок были заняты полностью. Верховный старейшина сидел перед паствой в широком кресле, справа и слева разместились остальные старейшины. Верховный был самым высоким и широкоплечим из всех, и Алис подумала, уж не выбирают ли главу деревни по росту.
Когда все расселись, два крепких юноши, как две капли воды похожих на верховного, закрыли входные двери. И тогда глава общины встал.