На пятый день, когда мать уже потеряла всякую надежду, появился отец. Он нашел их по дыму от очага. С собой он принес увесистый мешок с инструментами и гвоздями. Соорудив при входе в пещеру хижину, в которой сквозило из каждого угла, он сказал жене, что должен вернуться на ферму.
Мать держала козу в хижине вместе с дочерьми – волки могли добраться до скотины в любой момент. Коза давала молоко и согревала девочек по ночам, а мать все смотрела на дверь, ожидая, что вот-вот вернется муж и заберет их домой.
Поначалу глава семьи наведывался к ним раз в неделю. Затем стал приходить раз в месяц. При каждом его появлении мать спрашивала: «Ну что же, теперь мы можем вернуться?» Но и после того, как пошли первые дожди и засуха больше не угрожала урожаю, отец говорил, что в деревне
небезопасно, что поселяне ничего не забыли и что он слышал, будто в соседней деревне сожгли ведьму. А когда мать возразила: «Но я же не ведьма», отец только кивнул и пошел прочь.
Девочкам шел пятый год, когда отец совсем перестал приходить. Малышки питались жестким мясом диких уток и пили козье молоко. Мать не раз принималась бормотать себе под нос, что не знает, как они будут жить, если не смогут кормить козу. И с сомнением оглядывалась по сторонам. Дочки изо всех сил прижимали к себе козу. Они лучше будут голодать, чем съедят свою козочку, говорили они.
Мать давно уже перестала смотреть на дверь в ожидании мужа. Во время последних визитов он только оставлял им еду, а к жене он не притрагивался и на детей не смотрел. Когда он совсем перестал приходить, мать задалась вопросом, не умер ли он. Но в глубине души она подозревала другое.
Однажды холодным утром, когда над землей нависло свинцовое небо, мать заперла козу в хижине и без слов повела девочек через лес. Они уже много лет не ходили этой дорогой, но знали ее наизусть. К концу дня, когда небо уже темнело, они подошли к заднему двору фермы – их прежнего дома. Мать постучалась. Дверь открыла пышнотелая краснощекая женщина. Увидев их, она замерла. И тут к двери подошел отец. В глазах его читались удивление и стыд. Он положил руку на плечо краснощекой женщины. И мать поняла, что ее подозрения оказались правдой. Она больше не жена своему мужу, а он больше ей не муж.
Дочери за эти годы привыкли к дикой жизни и лишь оглядывались, стоя в дверях теплого, освещенного огнем в очаге отцовского дома. Но когда до них донесся запах жаркого на плите, у девочек от голода слюнки потекли. Запах преследовал их по дороге к холодной хижине в лесу. С тех пор вкус пищи для них изменился. Теплое козье молоко, удачно пойманная в ледяном серебристом ручье форель, жилистый кролик, зажаренный на огне до черноты с одной стороны и сырой, сочащийся кровью, с другой, – никакая пища не могла больше насытить их желудки. Ноющее чувство неудовлетворенности ворочалось у них в животах, не давая покоя, даже когда они были сыты, даже когда воспоминание о жарком стерлось и девочки уже не могли воскресить в памяти запах пищи, приготовленной на настоящем очаге.
По мере того как дочери росли, крепли и становились неугомонными, мать их слабела. С каждым годом, прожитым в лесу, все ниже опускались ее плечи. Глаза потеряли блеск и помутнели. Пока девочки носились по склонам холмов, лазили по деревьям и ловили рыбу голыми руками, их мать оставалась в темной сырой хижине. Она начала кашлять и больше не сидела, а только лежала на боку. Из горла у нее вырывался хрип, а кожа истончилась и стала совсем прозрачной.
За эти годы девочки все меньше общались с матерью и все больше времени проводили в лесу в обществе друг друга, и все-таки для них стало потрясением, когда, вернувшись однажды вечером в хижину, они нашли мать мертвой. Рядом с ней лежала коза. Животное подняло голову и посмотрело на девочек, в чьих черных волосах застряли комья земли. Сестры неуверенно взглянули друг на друга, и какое-то смутное воспоминание о жизни людей подсказало им, что тело нужно похоронить. Посреди ночи они выкопали в земле глубокую яму. До сестер доносился вой волков и шорох листьев под их лапами. Старшая шикнула, и в ответ раздалось низкое рычание. Но волки не приближались.
Сестры жили теперь одни. Коза укладывалась рядом с ними, как всегда по ночам. Иногда по утрам, когда она тыкалась мордой им в лица, они представляли мать, вспоминали, как она гладила их по голове, целовала в лоб. Неясный протест в самой глубине души перерос в ожесточенность и злобу.
И вот однажды сестры оказались на дороге, ведущей в деревню. Им давно уже не нужно было разговаривать друг с другом. Когда старшая сестра двинулась в направлении фермы их отца, младшая последовала за ней без вопросов. Они дождались темноты и смотрели, как их отец в последний раз заходит к скотине, чтобы проверить, все ли в порядке. Наконец он лег и заснул, пригревшись рядом с женой в теплом доме. И тогда сестры залезли внутрь и открыли настежь двери хлева, отперли курятник. Остальное сделали волки. От отцовского скота ничего не осталось, кроме костей да перьев.
Однако этого сестрам показалось мало, и, чтобы утолить злобу, девочки отправились к другим фермам. Они сняли засовы со всех амбаров, открыли все курятники, после чего взобрались на дерево и оттуда прислушивались к волчьему пиру.
Когда в деревне снова все стихло, сестры удалились в свой лесной дом. Они лежали, не смыкая глаз, до рассвета. За те часы, что они провели в деревне, с ними что-то произошло. В их душах что-то закрылось навсегда, а взамен открылось нечто другое.
На следующее утро сестры почуяли, что в воздухе веет страхом. Запах наполнил их нутро, и им стало тепло, как давно уже не бывало с тех смутных, навсегда ушедших времен, когда малышками они спали в своих кроватках. И тогда они поняли, что пришло время навестить отца.
Солнце едва поднялось над горизонтом, когда в поисках родителя они пошли по его полям. Грязь и опавшие листья вросли в тела сестер, точно собственные кожа и волосы, и они приблизились к отцу почти вплотную, прежде чем он успел в страхе раскрыть глаза. Они встали перед ним – две женские фигуры, будто сотворенные из земли. Рот у него открылся, челюсть отвисла. Старшая сестра вдохнула его ужас, и волоски у нее на руках встали дыбом от удовольствия. Пальцы отца заскребли по груди, словно он жаждал поскорее найти нечто потерянное. А потом он замертво упал на собственное поле, бездыханный.
Младшая коснулась правой рукой лица сестры. Глаза старшей на мгновение почернели, но тут же снова обрели прежний серый цвет.
Старшая взяла за руку младшую, и вместе они пошли искать новую жену отца. Младшая постучала в дверь, и на пороге появилась краснощекая женщина. Ее страх издавал едкий запах, точно прокисшее молоко. Младшая сестра насквозь видела нехитрый умишко краснощекой, чья мелкая душа распласталась перед ней, как тушка на блюде, предлагая пожрать себя, что младшая и сделала. Она поглотила трусливую душу женщины, будто теплый ужин. С женщиной случилось то же самое, что и с ее мужем: пальцы заскребли по груди, словно оттуда вырвали нечто ценное, и она грохнулась замертво на кухонный пол. Младшая сестра взглянула на тело краснощекой женщины, распростертое у ее ног, и почувствовала едва удовлетворенный голод. Сестры вернулись в хижину, но голод только продолжал расти.
На следующий день они дождались, когда наступит глухая темная ночь, и снова пришли в деревню. Подойдя поближе к домам, они с удивлением обнаружили девочку, еще совсем ребенка. Она стояла посреди поля в полной темноте и как будто ждала их. Девочка не была похожа на их отца или краснощекую женщину. Она не испугалась, когда увидела сестер, в ее глазах светилось любопытство. Девочка пробудила в сестрах воспоминания о том времени, когда они сами были детьми в этой деревне. Поэтому сестры решили не трогать девочку, да и остальных детей тоже. Напуганных взрослых – тех, кто обвинял, кто изгонял, кто был старше их самих, – вот кого искали сестры. Тех, чей страх они чуяли в воздухе, будто запах дыма. В каком-то смысле сестры избавляли людей от страха. Они забирали его себе.
Сестры продолжили свое дело, заходя в каждый по очереди дом в деревне. Детей они оставляли спящими в кроватках, а взрослых – мертвыми и выпотрошенными. Вот так сестры похищали то, что не должно быть похищено, оставляя лишь дыру, пустоту, провал в разграбленном теле. Поначалу там появлялась небольшая темная прореха, но со временем она изрядно расширялась. С каждой новой душой провал становился больше и глубже. Но сестры ничего об этом не знали.
Наконец они насытились. Луна опустилась к горизонту, звезды потускнели, и они направились к своей хижине через лесную глухомань, сквозь серебристую листву, едва касаясь ногами лесного покрова, почти паря в воздухе.
Приближаясь к хижине, сестры почуяли кровь, боль и страх, но теперь ощущение не было приятным, и они ускорили шаги. Дверь в хижину была распахнута настежь. Вероятно, старая коза ночью задела ее, и дверь открылась. Большая лужа крови заливала то место, где животное часто лежало в солнечные дни. Тело утащили волки.
Старшая сестра ничего не почувствовала. У младшей мелькнуло воспоминание о том, что именуется печалью, но оно тут же изгладилось в памяти. Отныне они уже не были ни девочками, ни женщинами. Они превратились в нечто другое. Как оказалось, они могли довольствоваться самой малостью пищи и воды. В мире столько боязливых, робких душ, только и ждущих, чтобы их сожрали. И сестрам лишь оставалось вдохнуть их в себя.
Сестер звали Анжелика[2] Бенедикта[3]и были они пожирателями душ.
Часть 1Придет он в ночь
Глава 1
Ночи для Алис тянулись бесконечно.
По вечерам всегда происходило одно и то же. Мать купала дочку и надевала ей через голову ночную рубашку. Она заботливо укутывала Алис в льняные простыни, а сверху укрывала шерстяным одеялом, чтобы беспокойные ручки и ножки Алис не могли даже шевельнуться. Потом на Алис опускалась безмолвная темнота, а сон все не приходил.