Все, что Алис видела и слышала, к чему прикасалась, стало тусклым. Ей казалось, что свет внутри нее иссяк – свет, о существовании которого она даже не подозревала, пока он не начал затухать, а от прежнего огня осталось лишь тление.
С тех пор как она попыталась забрать душу Керис, Алис твердила себе: если она поймет, что представляет угрозу для близких, она уйдет и будет жить одна. Теперь же правда стала очевидной. Алис не может убежать от чудовища, потому что чудовище – она сама. И она должна уйти, прежде чем причинит зло. Уйти как можно скорее. Пока не появились Инид и Мадог с остальными детьми.
Уход обещал быть мучительным. Как ребенок, Алис цеплялась за крохи уюта, которым Паул и Бети окружили ее, жаждала тепла, которое дарил ей Сиан. Мысль о том, что она потеряет их всех, была настолько болезненной, что девушка едва удерживалась от слез. И поэтому, вместо того чтобы уйти немедленно, как следовало поступить, она каждую ночь просыпалась на дереве. Тогда Алис слезала со своего насеста и возвращалась в палатку. Дрожа, с бьющимся сердцем она забиралась под одеяло и снова засыпала. А утром просыпалась и оставалась еще на один день. За завтраком она смотрела на Сиана и думала: «Завтра я уйду от него». Но не уходила. Она не рассказывала ему, что с ней творится. Ей достаточно было представить его лицо, когда она поведает ему о пробуждениях на дереве, о Провале, о том, как ее потянуло тогда к Анжелике, и о явном удовольствии отнимать чужую душу, чтобы понять: все то доброе, что Сиан видел в ней и испытывал по отношению к ней, превратится в ужас и отвращение.
Алис многое пережила, но этого она не переживет. И картина отвращения Сиана, терзавшая ее воображение, в конце концов стала решающей. Алис уйдет на следующее же утро, как можно раньше, пока все еще спят. За ужином она особенно много смеялась шуткам Паула, а после помогла Бети с посудой. Не дожидаясь, пока Бети заключит ее в жаркие объятия, девушка сама подошла к ней, крепко обняла и постаралась как можно глубже вдохнуть смешанный запах лаванды и бараньего сала.
Она не попрощалась на ночь с Сианом. Дождавшись, пока он отправится за дровами в сарай, где их сохраняли от влажности, она сказала Паулу и Бети, что очень устала. Потом ускользнула в свою палатку и особенно плотно завязала полог. Это задержит ее в палатке на некоторое время, чтобы успеть передумать, если она вдруг поддастся искушению найти Сиана и позволить ему уговорить ее остаться.
Еще днем она наполнила бурдюк водой и взяла чуточку еды, хотя не представляла, сможет ли есть. Потом собрала одежду, которую отдала ей Бети, и взяла мамино пальто. У нее будет с собой нож, тот, что сделал Отец и подарила ей Мать. Она воскресила в памяти их лица, ей вспомнились шершавые руки Матери, опилки в ушах Отца. У нее остался лоскуток с вышитыми именами детей Гвениса. Этого хватит, чтобы жить дальше.
Алис понятия не имела, куда пойдет. Главное, подальше отсюда, где никто из близких не найдет ее, не пострадает от ее действий и не ужаснется, поняв ее сущность. Возможно, уступая любопытству, оставшемуся после рассказа Рена, она попробует добраться до большой воды. И увидит бескрайнюю синеву. Что бы ни случилось с ней потом, она хотя бы будет знать, что видела море.
В эту ночь она даже не пыталась загородить себе выход. Если раньше она все равно просыпалась на дереве, значит, нет смысла повторять попытку. Закончив приготовления, девушка залезла в постель, не сомневаясь, что сон не придет.
Лежа в темноте, Алис слушала, как звуки лагеря то усиливаются, то, наоборот, затихают. До нее доносились голоса озерских, то тихие, то громкие. Время от времени кто-то затягивал песню, несколько раз до ушей долетало фырканье Бети. Алис пыталась различить негромкий голос Сиана, но так и не услышала его.
Веки ее сомкнулись, и Алис почувствовала, что засыпает. Она еще успела удивиться этому, прежде чем глаза окончательно закрылись и она погрузилась в сон.
Алис все лезла и лезла наверх. Разреженный воздух обжигал легкие, и она не могла глубоко дышать. Но она продолжала лезть, потому что ее вел Зверь. Она видела впереди его покрытую шерстью спину и кожистые крылья. Он хотел ей что-то показать. Что-то важное. Поэтому она продолжала карабкаться вверх.
Вот он, впереди, знакомый и страшный Провал – гигантский, зияющий, продолжающий расширяться. Деревья и кусты по краям, не в силах цепляться корнями за почву, скатывались вниз, исчезая в пустоте. Зверь обернулся и посмотрел на нее. Алис погрузилась в его глаза, влажные, черные, мудрые, и теперь ей стало ясно, что́ он потерял и что навсегда исчезнет в Провале. Она узнала, что с каждой сгинувшей в Провале душой страшная рана в земле углубляется. Зверь посмотрел вниз, себе на грудь, и вдруг она распахнулась прямо посередине, и вместо ребер, легких и сердца Алис увидела только темноту и пустоту, боль и утрату. Она закричала и стала оглядываться по сторонам, словно надеясь найти помощь.
Зверь покачал головой. Вдохнул и выдохнул. И заговорил. Но это не был его голос. Алис услышала голос Матери:
– Нет, дитя. Никто теперь мне не поможет. Никто, кроме тебя.
– Алис, Алис, ты проснулась? – Голос Сиана ворвался в ее сон.
Алис открыла глаза. Сквозь щели в полотняную палатку проникало солнце. Было уже позднее утро. Она очнулась в своей постели после долгого и глубокого сна. Ночь давно уже кончилась, но Алис не сидела, скорчившись, на дереве. Она лежала под одеялом, как обычная девочка – девочка, которая слишком долго спала.
Она села и оглядела палатку. Увидела собранный накануне мешок рядом с пологом. Теперь уже у нее нет возможности уйти. Алис не сразу вспомнила, почему она должна это сделать.
Потом все всплыло в памяти: Керис. Волк. Дельвин. Бенедикта. Анжелика.
Да-да, вот почему. Из-за них. Но сейчас ускользнуть не получится. Сиан зовет ее, и весь лагерь ожил, освещенный ярким солнечным светом.
– Да, Сиан, я уже проснулась.
– Хорошо спала? Завтрак готов, я принес тебе чай.
Алис отвязала полог и высунула голову наружу. Сиан стоял напротив, такой красивый, и улыбался ей, протягивая чашку с дымящимся чаем.
– Спасибо.
– Сегодня будем рыбачить, – объявил Сиан. – Я только что решил. Пойдешь со мной?
Какие могут быть колебания, когда перед ее глазами его открытое лицо, улыбка… Он ничего не знает ни о зверях, ни о провалах в земле.
– Я только оденусь, – сказала Алис.
Она завесила палатку, отхлебнула горячего чаю и задумалась. Сердце билось учащенно, но она чувствовала себя до странности спокойно. Раньше она только думала, что решилась. Но теперь она действительно сделает это. Она уйдет. Завтра. Но сейчас она точно знала, куда пойдет. Она отыщет Зверя и попросит рассказать, как закрыть Провал. Пусть Алис настоящее чудовище. Она сама в этом даже не сомневалась. Но она может исцелить Бид – или хотя бы попытаться. Ради Матери. Ради самой себя. Ради всех живущих.
Глава 32
Алис и Сиан не столько рыбачили, сколько делали вид. Время от времени Алис замечала на лице юноши выражение, значение которого ей было уже известно: вот сейчас он наклонится вперед, раскачивая лодку, и коснется губами ее губ, сначала нежно, а потом все более настойчиво. Иногда он ловил пряди ее волос, накручивая их на пальцы. Или брал ее лицо в ладони, а потом легонько обхватывал рукой шею, поглаживая мизинцем ямку между ключицами.
Вот бы вернуть те прекрасные, ничем не омраченные дни, когда она еще просыпалась в палатке, а не на деревьях. Сиан тогда был для нее всем. Если бы раньше, пока они еще знали друг друга, ее спросили, чего больше всего не хватает ее душе и сердцу, чего она жаждет, Алис затруднилась бы ответить. И вот она встретила Сиана. И он сразу – так быстро и так всецело – заполнил собой зияющую пустоту в ее сердце. Именно о нем она тосковала, именно его жаждала, просто раньше не знала об этом. Не знала, что эту пропасть в душе можно заполнить. Но тень снова накрыла душу, и ужас вернулся. В сердце, которое Алис мечтала отдать Сиану, с прежней силой разверзлась пустота.
Вскинув голову, Сиан задумчиво смотрел на свою спутницу.
– Ты знаешь, красавица Алис, – ей нравилось, когда он так называл ее, – меня ведь не проведешь.
Сиан любил подразнить ее и любил смеяться. Он уверял, что в один прекрасный день заставит улыбнуться и Алис. До сих пор ему это не удавалось, и девушка с болью подумала, что теперь уже и не удастся. Она в ответ подняла голову, но промолчала.
– Ты что-то скрываешь, – продолжал он. – Я чувствую.
Они сидели совсем близко друг другу, и Алис улавливала его запах, который не спутала бы ни с каким другим, – запах соли и мокрой осоки. Но еще сильнее от него веяло тревогой. Протянувшись от него к ней, тревога пыталась проникнуть внутрь, дойти до ее сердца. Но Алис сопротивлялась. Они рядом, но их разделяет непреодолимое пространство. Ее ложь возвела между ними барьер намного выше и крепче любой Ограды. Девушка старалась поверить, что он любит ее. Он сам так сказал, а Сиан не лжец, в отличие от нее самой. Но любит он ту Алис, которую знает, – а о настоящей Алис он даже понятия не имеет. Он не видел чудовища, живущего в ней, не понимает, на что это чудовище способно. Как Сиан может любить ее, если не знает, какая она на самом деле, не знает, что она совершила? Она не могла признаться ему, что каждую ночь просыпалась на дереве, точно злобная и хищная тварь. Не могла рассказать об Анжелике и Бенедикте, о Звере. Как признаться ему во всем и не разрушить их отношения? Страх потери смешивался с любовью, которую Алис испытывала к нему. В ее жизни не было человека, подобного Сиану, во всяком случае, она такого не помнила. Того, кто всецело принадлежал бы ей. Был счастлив только рядом с ней. Обращался с нею, как с драгоценным подарком.
– Алис, – сказал Сиан, – ты мне не доверяешь?
Он уже не смеялся, в глазах его проступила боль.
Алис смутилась и запаниковала: ее разоблачили. Окружающий мир был реален, и Сиан тянул ее в этот мир, настойчиво облекая плотью и не позволяя оставаться тенью. Ей казалось, что она сидит перед Сианом совсем без одежды. Обнаженная. Более чем обнаженная: покровы спали, рассыпались кости, осталась только внутренняя сущность, и нечем прикрыться. И тогда, представ его взору как есть, со всем своим темным нутром, Алис сдалась. Теперь она желала вручить ему всю себя, и пусть будет что будет.