, – но потом он одумается и переживет. Тобиас никогда не держит зла.
Я не планировала принимать дозу сама.
По крайней мере, мне так кажется. Я думаю о предстоящей неделе только после того, как вышла Амара. Новая работа кажется светом в конце туннеля. Иди на свет, Эрин! Иди на свет! Я вижу, как новая я тянется и говорит: «Возьми меня за руку, старая Эрин!»
Так почему мне все равно?
Мне некуда идти. Негде быть. Когда такое происходило раньше, когда во мне поселялось это беспокойство, всегда приходил Сайлас и уносил меня в свои приключения.
Но так больше не будет, правда, Эрин?
А если будет? Кто сказал, что это конец?
К тому времени, как я добираюсь до дома, эта мысль прочно оседает в голове. Теперь Сайлас будет только моим, так ведь? Я даже могу провести с ним целый вечер. Никакого вмешательства, никаких придирок Амары, никаких объяснений Тобиаса. Только Сайлас и я, наконец-то одни.
Я начинаю думать обо всех возможностях – обо всех возможных разговорах. Вспоминаю вечера, когда Сайлас водил меня по городу, показывал каждое давно забытое место в Ричмонде. Тогда мы творили свою историю, исследуя местные руины, вместе изучая граффити, и я не могу не думать, что теперь мы можем повторять это снова и снова. Я могу взять Сайласа с собой, куда бы ни пошла. Что мешает мне вызывать его призрак, просто приняв дозу? Он будет жить во мне.
Я запираю дверь, переключаю телефон на режим вибрации и беру недопитую бутылку мерло. Зажигаю свечи. Включаю Belle and Sebastian и забираюсь в постель.
Идеально. Остался только Сайлас. Поэтому я закидываюсь Призраком и жду, пока придет Сайлас.
И жду.
И…
Мне надоел Belle and Sebastian. Я решаю переключить на The Smiths, что больше подходит моему заданному настрою. Потом вообще выключаю музыку.
В какой-то момент мне кажется, что я слышу что-то в коридоре. Я подскакиваю на кровати.
– Сайлас?
Нет ответа.
– Сайлас, это я, – чувство странное, поэтому я добавляю, – Эрин.
Все еще тишина. Наверное, по коридору ходил какой-то сосед. Я ложусь обратно, максимально ощущая себя в настоящем – здесь Эрин, – силясь определить каждый мимолетный шорох поблизости. За окном слишком шумно. Я не могу отключить гул машин и крики студентов, вываливающихся из бара. Не могу сосредоточиться на моей связи.
Я хочу вернуться…
домой
…в Хоупвелл, где все было тихо. Где я могу остаться лишь со своими призраками.
– Сайлас, ты меня слышишь?
Полчаса, и все еще ничего. Что я сделала не так? Почему не могу выйти на контакт?
– Сайлас, я здесь. Где ты?
Ничего.
– Почему ты меня не слушаешь?
Ничего.
Может, он просто не слышит меня. Может, у нас слабая связь. А если тело начинает привыкать к фантомам? Вдруг теперь надо принимать больше? Удвоить дозу?
Я достаю из пакетика вторую таблетку и перекатываю между пальцами, наблюдая, как серый порошок рассыпается, словно песчинки в часах.
«Половину», – говорю я себе. Совсем чуть-чуть, чтобы все исправить. Я пытаюсь снять колпачок. Это всего лишь очередной сосуд.
Я тяну слишком сильно. Колпачок резко срывается, и пепел рассыпается по тумбочке. Черт. Его нельзя выкидывать. У меня осталась только одна доза. Твою-то мать, что мне делать…
Видимо, придется через нос. Я опускаю голову на прикроватную тумбочку, прижимаю палец к левой ноздре и вдыхаю через правую. Вся носовая полость начинает гореть. Горло смачивается, а в черепе начинает стучать. На этот раз он услышит меня, я точно знаю. Нужно всего лишь направить энергию.
– Сайлас?
Надо обратиться к нему. Призвать его.
– Сайлас, пожалуйста… ты мне нужен.
Наша связь крепка. Тобиас говорил. Я нашла его. Вернула.
Так где же он, черт возьми?
– Это Эрин. Пожалуйста, Сайлас, приди ко мне, – мне надо повторять заклинания, которые произносил Тобиас? Я думала, хватило моего голоса. – Сайлас. Пожалуйста. Где ты?
Ничего. Я его не чувствую. Его здесь нет.
– Да пошел ты, Сайлас, – его совсем нет. – Придурок, – бормочу я и засыпаю.
Когда я с трудом открываю глаза, меня встречает утренняя серая дымка. Все будто в тумане, но на самом деле это лишь мое сознание. Я не могу ясно мыслить. Все тело высохло. Во рту настоящая тундра. Я зеваю, и кожа вокруг губ трескается, как хрупкая скорлупа. На часах уже десять. Господи. Я уже отключалась, но в этот раз мой череп будто пережил солнечное затмение. Я хочу просто лечь обратно, спрятать голову под подушку и прикидываться мертвой все ближайшее обозримое будущее.
Меня будит вибрация от нового сообщения. Я тянусь к телефону, но рука касается…
мягкого пластика
…и отдергиваюсь. Я сажусь настолько быстро, что сознание не успевает это обработать. Нужно подождать, пока спальня перестанет вращаться. Пусть стены сначала встанут ровно.
Это всего лишь пакетик на тумбочке.
Осталась одна таблетка.
Смс-ка от Таннера: «Мы встречаемся на выходных, убийца?» У меня не хватает сил написать что-то вразумительное. Таннеру придется подождать. Еще три голосовых сообщения от мамы. Я настолько улетела, что, видимо, не услышала вчера ее звонков. Или утром. Я слышу, как ее тон становится жестче с каждым сообщением:
Милая, все хорошо? Это на тебя не похоже… Позвони своей маме, ладно?
Не знаю, почему ты просто не можешь ответить… Мне, что, обидеться? Пообещай, что придешь завтра. Ты же понимаешь, как это важно для твоего отца…
Сегодня. В смысле, в понедельник. Семь вечера. Ровно. Не забудь. Ради отца, не ради меня.
Я не понимаю, почему эта вечеринка так важна для нее. Папе плевать. Мне даже в двенадцать лет было понятно, что моим родителям светит развод – или должен светить. Они могли бы избавить семью от коллективных страданий и просто разойтись, но нет, они держались за брак с омерзительной преданностью.
Амара не писала. Видимо, последние десять часов не подняли ей настроения. Я звоню ей, но телефон сразу переключается на голосовую почту. Наверное, еще спит. Видит бог, я тоже хочу.
Череп раскалывается, но мне ужасно надо встать и выпить воды. Когда я поднимаю голову, то замечаю надпись, которую нацарапала маркером несколько недель назад:
ЗДЕСЬ БЫЛА ЭРИН
Какого хрена? Что это за тупые шутки? Кто приписал сюда «была»?
Я облизываю большой палец и тру слово, чтобы проверить, смоется ли. Оно размазывается по стене, палец окрашивается черным.
Телефон снова вибрирует, на этот раз от звонка, и я пугаюсь. У меня не сохранен этот номер, но я все равно отвечаю.
– Э-э… алло? – неуверенно говорит женщина на другом конце. – Это Лорейн? Из агентства «МакМартин»? Звоню узнать, во сколько нам ждать вас.
Вот черт. Первый день работы. Я в дерьме. Можно соврать – сказать, что я заболела. Лорейн все поймет, так ведь? Разрешит прийти завтра. Мне нужен день, всего один, чтобы собраться с мыслями и вернуться в реальность.
– Я… кажется, я чем-то заболела?
– А. Понятно. Ну…
Оно ускользает. Мое будущее. Хренов пятилетний план. Возможность чего-то добиться. Все утекает сквозь пальцы, и я упущу шанс, если не сожму руку в кулак.
– А знаете, – слышу я свой голос, – ложная тревога.
– …Вы уверены?
– Да. Уверена. Отравилась. Ничего страшного. Мне уже лучше, – я сажусь и раздвигаю шторы. Квартиру заливает слишком много света. На окно даже больно смотреть.
Я моргаю и замечаю женщину, которая стоит посреди дороги прямо под моим окном. Она обернута в пластик. В прозрачный брезент.
– Отлично, – отвечает Лорейн. – Тогда… вы скоро приедете в офис?
– Конечно, – мой голос слабеет, пока я медленно подхожу к окну. Я не спускаю глаз с женщины в пластике так долго, как только могу – кто это кто это кто… – пока не дохожу до коридора и она, наконец, не исчезает из виду. Я почти убеждаю себя, что ее там больше нет. С глаз долой, из (моего) дебильного сердца вон. Я заставляю себя не думать о ней. Еще слишком рано, и у меня слишком сильное похмелье, чтобы здраво размышлять о том, кем она может быть.
Я иду на кухню. Мне померещилось, вот и все. Надо просто что-нибудь съесть. Очистить разум. Но в холодильнике пусто, если не считать тарелки с сыром, покрытым голубоватым налетом.
Я наливаю стакан воды и начинаю пить, но вкус слишком металлический.
Иду в гостиную к окну, которое выходит туда же, что и окно в спальне. Просто чтобы убедиться.
Женщина в пластике все еще там. Все еще пялится.
Какого. Хрена.
«Не зацикливайся», – сказала бы сейчас моя мама. Я годами наблюдала, как она так делала. Легко засунуть какую-то неприятную мысль в маленькую коробочку и убрать в дальний мысленный шкаф, чтобы не думать об этом. Надо всего лишь найти в себе место, убрать туда эти неприятные чувства и просто… запереть их. И выбросить ключ.
Это мне сейчас и нужно: Не бойся, Эрин. Просто… не зацикливайся.
Я повторяю слова, мою новую мантру – не зацикливайся, не зацикливайся – когда наконец-то выхожу из квартиры и направляюсь в мой новый офис, в мою новую жизнь.
Она не ушла. Женщина в пластике все еще стоит на улице. Ждет меня.
«Ты зацикливаешься, Эрин», – журит меня мама.
Пожилая женщина наклоняет голову в мою сторону. Теперь я вижу, что под брезентом она совершенно голая. Ей далеко за восемьдесят. Кожу пересекают бледно-голубые вены. Волосы мокрые от пота и прилипают к внутренней стороне брезента.
Она еще дышит. Я говорю еще, потому что, несмотря на ее физическую оболочку, несмотря на то, как дыхание затуманивает лицо под брезентом, когда она выдыхает, я знаю, что она не живая. Кто она?
– …Мэм? Вы ранены? – я не знаю, что еще сказать. Что говорят в таких случаях?
Черт, что мне вообще делать? Я не понимаю, что происходит. Я просто хочу…