всегда, каждую минуту , смеются. А точнее, ржут. Каково? Чрезвычайно говорливая троица, в которой вечно кто-нибудь оживленно травит байку, остальные громко гогочут красными лицами, утирая глаза, делают замечания, доводят ими до гомерического хохота рассказчика, потом эстафету подхватывает следующий, ржание усиливается, и так – без конца. При этом они делают все, что в их положении должен делать обычный, здоровый человек. То есть заказывают блюда, едят, пьют, говорят по мобильным телефонам, вступают в контакт с кем-то из окружающих, но все, все это делают, ни на минуту не прекращая истерически кудахтать. Находиться с ними в одном помещении просто невозможно. Тем более утолять голод. На какое бы расстояние ни отсесть, голоса смехоточивых вас обязательно достанут. По сравнению с энергией их гогота потенциал кролика Энерджайзера – ничтожно малая величина. И вы думаете, смерть – самое страшное, что для них можно придумать? Нет. Самое страшное – перевести их на другую работу. Так, чтобы их разделяли города, а еще лучше – страны. Тогда – точно смерть!
Не успел вернуться в рабочий кабинет, как вспомнил, что обещал аудиенцию очередной соискательнице успеха. На фотографии присланного по электронной почте резюме (один и тот же трюк) выглядит значительно лучше, чем в жизни. Но в редактуре слаба и печатает медленно. Зато голос прекрасный. Таким бы голосом объявления для пассажиров делать во время авиакатастрофы. Парфюм удачный, бюст впечатляет, однако полужидок и посажен низко. Короче, пришлось отказать.
Ну ладно. Ну и что же здесь дурного? Я натурально горячо это дело – сиськи то есть – люблю, уважаю. Стремлюсь, можно сказать, умственно. Я вообще считаю, что большая грудь и длинные волосы – единственно реальные у женщины показатели. Фактор надлежащего качества. Все остальное – ум, доброта, верность – слишком часто превращается в повод для обмана либо самообмана. Тинто Брасс не зря говорит: «Глаза тебя подведут, а жопа – никогда». В эстетическом смысле плоская, коротко стриженная женщина является лишь благим намерением. Я даже разработал специальные методы оценки для грудей, исключающие возможные недоразумения от разницы индивидуальных вкусов. Допустим, я утверждаю: нормальная грудь (не какая-нибудь там в руке уместная, карандаш чтоб падал и прочее, а нормальная ) при ходьбе ее обладательницы должна приходить в самостоятельное движение. Не вздумайте опровергнуть! А есть и другой метод, «анатомический». Попросите женщину обнажиться по пояс, повернуться к вам спиной и поднять руки вверх. Если вы сможете увидеть сзади по бокам краешки ее грудей – значит, скорее всего, груди нормальные. С такими принадлежностями, как говорится, не пропадешь.
Дилемма в другом. Природа частенько провоцирует нас воспринимать сиськи, закрыв глаза на остальное. Особенно если попадается хороший экземпляр. Но любой «роман с мясом» обречен на удручающую развязку.
Неожиданно позвонили из какой-то конторы. Незнакомый девичий голос произнес ее название, которое я, традиционно для себя, не разобрал. Я крайне плохо воспринимаю названия, впервые услышанные по телефону. Обычно в них присутствуют логически труднообъяснимые буквосочетания, с преимущественным преобладанием согласных. Ну, представьте себе. Сидите вы на работе. Тухнете. В голове парит безбрежная мысль: «Господи, когда же наконец смерть моя придет?» Вдруг откуда ни возьмись гром телефонного звонка. Трубка начинает щебетать вам в ухо голосом сусальной отроковицы:
– Здравствуйте! Вас беспокоит пресс-секретарь департамента по связям с коммуникациями головного холдинга при управляющей компании фирмы-агента «Трансфранс-продактчайзинг».
Вы даже толком изумиться еще не успели, а вас уже спрашивают:
– Могу я с Абросимовым поговорить?
Вы криво ответствуете «Это я», одновременно понимая: «Вот она и пришла… смерть…»
– Мы бы хотели вам подарок подвезти к Новому году, – продолжает трубка. – Вы до которого часа сегодня на работе?
– До трех точно, – несколько приободрившись, сообщаете вы.
– Отлично. До трех. Наш курьер успеет. Диктуйте адрес.
Вы диктуете. Кладете трубку на место и с этого момента уже не знаете, что и думать. А потом приезжает курьер, с улыбкой вручает пластиковый разноцветный пакет, в котором покоится литровая бутылка вашей любимой водки. По крайней мере, сегодня все получилось именно так. Названия фирмы-дарителя я не уточнил. Причину, по которой удостоился подарка, – тоже. Прелестно! Будем ужинать водкой.
Остаток дня сидел, наблюдая за коллегами и тщетно надеясь предотвратить затяжное соприкосновение верхних век с нижними.
Бакк, если быстро набивает текст, забавно ошибается. Сегодня вместо «поискать» напечатал «посикать». Еще через несколько минут напечатал «большинство опорошенных» (опрошенных). Ему самому очень нравится фраза «где вы ыбли прошлым летом?».
В свое время я знал парня по имени Баграт. По основной профессии Баграт военный переводчик, сейчас служит где-то в Африке, переводит шамканье дремучих шаманов, а у нас в редакции он делал информационные заметки, пользуясь западными агентствами. Его то и дело возникающие ошибки были поистине феноменальными. Он мог написать «убилей» вместо «юбилей» и «концгалерей» вместо «концлагерей». Помню подготовленные им новости про белых фермеров, которые «избили своего чернокожего коллеку». Про Майкла Джексона, прибывшего «не как пивец». Однажды я в момент сдачи номера едва не умер, обнаружив в тексте перл «королева Елизавета и ее мух». У Баграта преспокойно могла начаться «летная (то есть летняя) речная навигация», «ночь опеделения у мусульман» и так далее. Я даже сам как-то, заразившись его даром словесных аберраций, будучи абсолютно трезвым, несколько раз кряду не мог нормально написать «в Забайкалье». У меня получалось то «в Забакайле», то «в Забайкале», то чуть ли не «в Закабалье». У журналистов, работающих только для бумаги, иногда случаются поразительные достижения, проявляемые чтением вслух. Классический пример – название сказки в одной детской газете: «ДОБРЫЙ ЛЕВ И БАЛ БАБОЧЕК».
Я, впрочем, редактирую не газету, а журнал, что не суть важно. Тружусь неподалеку от вавилонского вокзала – классического в своем чудовищном состоянии. Имеются в виду бомжи, говнище, атмосфэра, романтика отправляемых поездов, пирожки с котятами, обязательный милиционер в образе человека-невидимки и тому подобное. На сам вокзал я, конечно, не попадаю. Я даже не прохожу мимо него, поскольку, выйдя из метро, сразу оказываюсь в гнусной кишке длиннейшего подземного перехода, изогнутого зеркально перевернутой буквой «Г». Вбок из перехода тянутся лестницы, ведущие на перроны, в конце, перед поворотом, обустроена камера хранения для всякого барахла. Над головами бредущих или снующих по переходу граждан непонятно откуда несутся указания и объявления, произносимые страшной бабой-роботом. За поворотом вечно стоят, подпирая стены и напрягая глотки, доморощенные попрошайки-музыканты пэтэушного возраста. Пока один бренчит на гитаре и стонет про «долгую счастливую жизнь» и про то, что «все идет по плану», другой мечется между прохожими с засаленной шапкой в руках, умоляя каждого встречного ссудить монеткой. У выхода из перехода расположено несколько коммерческих ларьков с традиционным ассортиментом: водка-пиво, сигареты-папиросы, презервативы-прокладки. Стены – по фактуре кафельные, в мелкую клетку – выкрашены ядовито-зеленой грязью. Одутловатый, словно бы усеянный чирьями, асфальт покрывает густой ковер слякоти. Освещение как в блиндаже времен русско-финской. Гулкость саунда. Вечные вскрики откуда-то…
Вот сквозь все это. Каждый день. Из дома на работу. И с работы домой.
Возвращаясь сегодня, по обыкновению своему, двигался, уперев очи в землю. Не потому что боюсь споткнуться и упасть, а лишь спасаясь от лицезрения мира, в котором вынужден находиться. Шел так до тех пор, пока не различил впереди себя… ослика. Он аккуратно переступал копытцами по обледеневшей дороге, ведомый хозяином – смурного вида мужиком явно не из наших широт. Фабричного вида здания вокруг источали революционную, опоздавшую ровно на сто лет ситуацию. Переулок напоминал опрокинутую колбу со мглой. Шел скупой снег, было холодно. Спину ослика укрывала сомнительного вида попона. Иногда он оскальзывался, в результате чего получал легкий удар прутиком по крупу. Я моментально проассоциировал себя с этим несчастным животным. Возможно, Девушка права: с годами я превратился в трогательное вьючное, явно не из здешних широт, вынужденное жить там, где ему совершенно негодно, механически бредущее за тем, кому вынужден подчиняться, страдающее, посильно живущее, вместо сострадания, понимания и утешения получающее время от времени прутиком. Так, слегонца. Чтобы не возникал.
День с Девушкой
Девушка без видимых причин, – возможно, осуществив свои давние угрозы, – призналась, что имеет сношения с нашей соседкой. Судя по выражению лица, сообщать мне столь замечательную новость для нее оказалось не сложнее, чем большинству подрастающих нимфеток рассказывать матерям о впервые произошедшей менструации. Было решительно невозможно понять, насколько необратим разгул ее всецело самостоятельной теперь похоти.
– Мы уже некоторое время вместе, – поведала Девушка. – Только ты не думай – делать таким способом , каким обычно делают это , вовсе не обязательно.
Я не удержался и все-таки подумал. Мне нечаянно пришло в голову, что от уклончивых речевых оборотов на подобную тему возмужает любой импотент.
– Самое главное, когда прикасаешься губами к губам (?!!), – продолжала она, – вот главное. Но для этого приходится перед каждой встречей укалывать губы иголочкой. Так повышается чувствительность. Я делаю каждый раз двести восемьдесят четыре укола.
Она говорила, говорила, каждая следующая подробность оказывалась горячее предыдущей, но я уже не спал. Проснувшись, сидел на кровати и пытался понять – к чему этот сон? Наверное, он – результат извечного, обращенного ко мне нытья о том, что пива должно быть меньше, а секса больше. Но кто же тогда станет говорить о спасении души? И хватит ли времени записать хотя бы часть душеспасительных разговоров?