чать в моторе. Это как бы одно представление. Время, которое линейно катится вперёд, – «всё будет больше, лучше», и так далее.
Есть другое представление, укоренённое в метафизическом понимании, которое говорит о том, что история конечна. Опять же, есть традиционалистский взгляд, согласно которому история циклична и повторяема. И есть взгляд, связанный с монотеистической традицией Откровения: история завершается смертью и Воскресением, Страшным Судом и разрыванием земли и неба и созданием Нового Бытия.
Скажем так: «хомяки» живут концепцией линейного времени и бесконечного прогресса. Правящие классы – истинные хозяева реальности – живут и укоренены в представлении о конечности истории, связанной с повторением и выходом к Золотому веку, новому Золотому веку, новому циклу человечества, в который они должны войти как зерно следующего человечества. Естественно, что это оставляет концепцию, эсхатологическую в подлинном смысле, этим новым интернационалистам (desdichados). Это концепция того, что на нашем цикле, на нашем человечестве история должна остановиться, и вместо Ветхого Бытия явиться Новое Бытие.
Это эсхатологическая идея конца истории в «антифукуямовском» смысле (Фукуяма как раз имел в виду вот это вечное «движение вперёд» по либеральной модели – бессобытийное, бестравматическое). А здесь конец истории как гипертравма, после которой начинается Новое Бытие. Вот это и есть цель касты героев.
Ведь, собственно говоря, истинным Роком является представление о жизни у этих «хозяев социума». Идея циклов, идея бесконечного «повторения равного» и возвращения к Золотому веку, – это и есть то самое колесо Зервана, Чархи фаляка[38], о котором говорили зороастрийцы. Вращение небесного свода, которое крушит, уничтожает и возвращает, уничтожает и возвращает. Это фундамент традиционалистской идеи, это то, на чём построено мировоззрение Господ с большой буквы, которые были всегда, – и три тысячи лет назад, и пять тысяч лет назад, и сегодня. А остановка Чархи фаляка, остановка небесного свода в его вращении и разрушение его одновременно, разрушение Олимпа, – это и есть идея Авраама, авраамическая идея.
Правильно ли я понимаю, что через какое-то время есть вероятность перенаселения земного шара; человечество может быть смыто волной какой-то, назовём её условно «волной потопа», но она может быть разной волной. Понятно, что правящая прослойка будет думать о выживании, о том самом зерне, в котором оно останется после перерождения этого колеса, и, соответственно, те самые лишённые наследства (desdichados) попробуют с этим делом «поконкурировать»…
Видите ли, конец человечества происходит, конечно, катастрофически, но его тотальный конец, переход вообще к новому циклу, осуществляется не через метеориты, йеллоустонские заповедники или взрывы атомной бомбы на дне Мирового океана, – он осуществляется гораздо более глубоко и страшно.
Представьте себе, что семь миллиардов людей просыпаются в какой-то момент и обнаруживают, что они забыли язык: человеческий язык выключен из их сознания, как у младенца новорождённого. Это означает, что мир исчезает полностью, потому что если вы не знаете слова «ручка», то вы не знаете, что это ручка и что это такое, – вы её не видите – и весь мир мгновенно гаснет. И такая операция даже более вероятна технически. «Технически» – не значит, что какой-то луч там и так далее, но в глубоком техническом смысле она ещё вероятнее, чем метеорит, о котором говорят, что метеориты уничтожили динозавров. Вполне может быть, что люди просыпаются, и они не знают язык. Это случается с каждым из нас. Иногда человек просыпается и несколько секунд не помнит ни одного слова и не знает, что это абажур, и комната кажется ему набором пятен, и так далее.
То есть мир может исчезнуть…
Мир исчезает и, естественно, это гибель для всех, но кто-то либо сохраняет язык, в отличие от всех остальных, либо он телепатическими или иными сверхспособностями адаптирован к невербальному состоянию, к невербальной экзистенции людей Золотого века. И для него, для той маленькой группки не существует проблемы гибели через забвение языка как средства коммуникации и постижения окружающего. Они переходят в следующий этап. Это именно те реальные хозяева, – ну и те, кто стоит за ними и дает им такую возможность.
Что же касается desdichados, то всё, что они строят, они строят на языке, потому что база, на которой всё основано, – это база Откровения, это база Скрижалей, которые получил Моисей, это база Торы, это Коран. Это язык в высшей степени.
И поэтому здесь абсолютно противоположные полюса, потому что сама борьба идёт вокруг дискурса. Почему говорится: «хозяева дискурса»? Почему вся борьба всегда шла за интерпретацию, за комментарии, за, в конце концов, изменение текста, фальсификацию текста (имеется в виду Священные Писания)? Именно поэтому. Если выдернуть из розетки этот шнур, то, конечно, идёт обесточивание всякого сопротивления, всякого противостояния. Тогда то, что стремится к эсхатологии, гибнет, оно проигрывает. И остаётся только Вечное Возвращение, вечное «повторение равного» и победа Золотого века будущего.
Революционное неравенство: кто заменит пролетариат в роли «гегемона»
23.03.2016
Комментарий Джемаля к постановке вопроса:
Начало Нового времени ознаменовалось тезисом равенства, которое вместе со свободой и братством стало формулой преображения старого мира. С точки зрения радикалов более позднего разлива требование равенства было, во-первых, глубоко фальшивым, во-вторых, сугубо буржуазным и носило в основном отрицательный характер. Буржуа требовали отмены привилегий и уравнения в правах с дворянством. На самом деле это было клерикальное требование: попы во все времена опирались на класс торгашей и ремесленников как свою наиболее лояльную базу. Вместе с тем клерикальный конфликт с «людьми шпаги» проходит красной нитью через все повороты истории.
Марксистская революционная социология обнаружила нового гегемона: пролетариат. На требование равенства буржуа тогдашние радикалы ответили требованием нового неравенства – диктатуры пролетариата. Это был очень сильный ход, прежде всего в стратегическом плане. Пролетариат знать не знал о том, что его назначили в господствующую верхушку грядущего. Поэтому от его имени диктатуру должны были осуществлять интеллигенты (концепция Грамши об отдельном новом классе интеллигенции как участнике исторической борьбы на самом деле не уводит от марксизма, а открывает важнейший его секрет).
Именно эта двойственность марксистской идеи «пролетариата – выдвижение его в гегемоны при полной невозможности самостоятельно осуществлять эту миссию – фактически обрекала весь проект на провал. Грамшизм де-факто стал господствующей практикой в социалистическом лагере. Партийная бюрократия в своём доминирующем большинстве состояла из интеллигентов. В конце концов «ползучий грамшизм» заставил руководящие круги Коминтерна отказаться от идеи диктатуры пролетариата, заменив её на общенародное «социальное государство».
После этого на социализме можно было поставить крест. Диктатура пролетариата стала водоразделом между упругим, восходящим, живым порывом революционных сил вверх и (при отрицании этой диктатуры) началом упадка и гниения.
«Общенародное» – это возврат к равенству. А «равенство» означает буржуазию, цеховиков, Горбачёва, и так далее, и тому подобное.
Новым революционным силам «равенство» – как кость в горле. Но не пролетариат же, давно исчезнувший и разложившийся в люмпенов, криминальных гопников и тому подобную публику, снова вытаскивать в качестве политического фактора! Это уже даже не смешно.
Понятно, что революционные силы не должны искать кого-то на роль гегемона помимо самих себя. Здоровый революционный проект, имеющий шанс на то, чтобы состояться, должен уйти от этой лжи, когда правят бюрократы в очках, а чествуют в качестве «соли земли» стахановых.
Революционные силы состоят из одиноких героев, нашедших друг друга, – таких, как Че Гевара и Кастро, как Баадер и Ульрика Майнхоф[39]. Но откуда берутся эти одинокие герои? Это осколки разгромленной касты воинов, которые были выведены из пирамиды политического общества при замене государя на президента или премьер-министра. Легитимация насилия исключительно в рамках государства сделала офицерские должности лицензируемыми, а военные машины (армию) состоящими из дрессированных крепостных. По сути, государство создало небывалый феномен: армии рабов под командой вольноотпущенников.
Феномен Спартака был экспроприирован и освоен «правовым государством». Но возник серьёзный парадокс. Участники пирамиды политического общества – воины архаичного типа – были носителями той самой «тени Зверя», которая обеспечивала их лояльность. Изгнанные из политического общества в никуда прежде, чем эта тень успела исчезнуть, воины сохранили тот самый импульс, который приходит в мир из Бытия, генерируя на человеческом плане власть.
Только у воинов этот импульс переродился в свою противоположность. Воин не может быть лоялен контролю. Его естественная жизнь состоит в отрицании всего, что ему безусловно чуждо. А революционер – это аристократ, лишённый титула и всякого смысла. Его революционная повестка – это бывший титул, который возвращает ему смысл. Вот кто должен быть гегемоном в организации будущего политического пространства. Речь идёт о восстановлении политического общества – но без кесаря!
Это политическое общество основано на диктатуре касты героев. Суть этого небывалого статуса в том, что искра причастности к Бытию после отторжения от него становится искрой «анти-Бытия», искрой Духа. Религиозное монотеистическое Откровение обращено в первую очередь к ним, воинам. Потому что в них есть эта субстанция, которая позволяет услышать послание из бездны.
Цитата из Маяковского: «Я всю свою звонкую силу поэта тебе отдаю, атакующий класс». Революционная борьба против старого порядка подразумевала авангард, претендующий на политическое господство. Демонтаж социализма начинался с упразднения идеи диктатуры пролетариата. Сегодняшние оппоненты системы беззубы, ибо не выдвигают альтернативную элиту. Но кто станет элитой завтра?