А ведь это понятие заряжено волей к смыслу, к обретению безусловной и непоколебимой подлинности. Идея свободы тесно переплетается с жаждой порога, с ожиданием встречи с пределом, чтобы перешагнуть через него. Но такая свобода, о которой неартикулированно мечтают неграмотные рабы, конечно же, не имеет отношения к экономике и правам человека.
Мы приходим к тому, что отправной точкой в поиске свободы является состояние рабства. Абсолютной несвободы. Тогда оказывается, что при взгляде на большой социум мы не обнаруживаем там бенефициаров. Берём подсовываемых нам банкиров-ростовщиков, «кровососов». Ну и что? Они не бенефициары массового рабства. Деньги, которые идут через них, не они создали, не они их выпускают. Тогда, может, те, кто выпускает деньги, оказываются бенефициарами? И тут нет. Они могут напечатать раскрашенные бумажки, но сила этих бумажек основана на глубоком внутреннем рабстве тех, кто ими пользуется. Внешним признаком этого рабства является явное доверие к деньгам, убеждённость, что в этих деньгах сосчитана реальная ценность.
Бенефициарами не оказываются ни организаторы либерального пространства, ни обустроившиеся в этом пространстве представители старых господствующих классов, которых либералам удалось отжать на второе место.
Что же это за общество такое, где нет видимого бенефициара? Нет того, кто в личном плане ест субстанцию социума, как яблоко. Нет оступившегося и согрешившего Адама. А что есть? Есть только рабы. Рабы, зорко подсматривающие друг за другом.
Рысий глаз обитателя бидонвиля[48] оценивает владельца джакузи в двухэтажных апартаментах, прежде чем воткнуть в какую-то точку на его теле беспощадную финку. Но обладатель рысьего глаза ошибается. Джакузи не указание на то, что его обладатель – господин. И всё-всё, что люди имеют или могут иметь по мере карьерного успеха, – акции, оффшоры, министерские кресла, частные бизнес-джеты, – всё это не показатель свободы или принадлежности к классу господ. Все, кто стоит наверху, – это просто мытари, взыскующие жизненные соки с тех, кто внизу. Но мытари – это такие же рабы, как и объекты их поборов. Главным видимым сборщиком является первое лицо государства. Но от внимания населения ускользает его «мытарский» статус.
Получается, что все индивидуальные фигуры, которые родились и умрут в современном обществе, – это рабы. Тогда «господами» являются не ротшильды и чубайсы, а социальные институты, которые свободны от физиологических процессов и закономерностей. Но и социальные институты могут быть закрыты простым распоряжением «главного мытаря». Из этого следует, что финальным господином и, соответственно, окончательным бенефициаром является общество как таковое, – независящее от людей, от физических персон, а также от их продукта, будь то материальные блага или же разные организационные формы. Общество – единственный сверхчеловеческий окончательный господин. Все физические персоны – рабы.
Но мы должны помнить, что социум как внечеловеческий фактор – коллективный фараон – есть проекция Великого Существа (Иблиса) на землю. В конечном счёте Великое Существо является окончательным хозяином. Для людей же оно как Бытие воплощается в социуме как в Джаггернауте – беспощадной машине, заменившей архаичное понятие о Роке. Общество – это судьба.
Итак, вернёмся к главному вопросу: возможна ли свобода? Борьба за эту свободу – возможна! Более того – это императив. Что касается самой свободы как приза в этой борьбе – то нет, она невозможна.
Свобода невозможна без вмешательства из Невозможного. То есть Того, Кто уничтожает аналогии и подобия, будучи Сам не подобен ничему. Ведь что означает стать свободным? Это значит просто перестать быть «образом и подобием» того, кого люди считают Богом и кто на самом деле представляет собой совокупность всех состояний возможного, то есть абсолютной ложью.
Сегодня тема нашего разговора: «Что такое свобода и возможна ли свобода?»
Мы знаем, что свобода – это одно из самых фундаментальных понятий. Вокруг этого понятия выстроена масса теорий, концепций, в которых свобода является опорным, стержневым понятием, на котором строится всё, – и либерализм, естественно. Но и не только либерализм. Если взять религиозные доктрины, то, например, свобода воли – это один из коренных принципов христианского богословия, который выстраивает человека, как некую особую тварь, обладающую тем потенциалом, которым никто другой не обладает из сущего…
Извините, а действительно в религии есть свобода? В чём она? Ведь человек должен подчиняться заповедям, форме…
Согласно христианской теологической норме, человек имеет свободу подчиняться или не подчиняться, – свободу выбора. И здесь свобода является решающим понятием. Но мне кажется, что имеет смысл, прежде чем углубляться в частные ответвления этих разработок, всё-таки посмотреть на фундаментальную категорию, которая нуждается в определении: что же такое несвобода, прежде всего? Свобода – это противостояние несвободе, которая более первична, на мой взгляд. Потому что человек рождается несвободным очевидно, потому что когда он родился, пищит в колыбели, то у него, во-первых, выбора нет никакого. И он не мог не родиться. Дети, агрессивно выступающие в конфликт с родителями, говорят: «А я что – просил вас меня родить?»
То есть это первое – он пищит в колыбели и он не свободен. Второе – он обладает телом. Совершенно понятно, что есть физические законы, которые сразу на него начинают действовать: тяготение и физиология. Третий момент – он рождается в определённой матрице. Он рождается, допустим, в нищей Африке, в племени тутси, или он рождается в Москве в интеллигентной семье среднего класса.
И вокруг него есть нормы, правила, которые он обязан соблюдать…
Да, которые сразу начинают его обрабатывать. То есть несвобода первична. И чтобы понять, что такое свобода, нужно посмотреть, что же такое несвобода.
Я считаю, что несвобода очевидно представлена тремя уровнями. Первая несвобода предстаёт перед человеческим существом в форме Рока. Что это такое? Это Время – наиболее архаическая древняя концепция Рока. Как в Коране бедуины спорят с Пророком, – мол, что ты нам тут рассказываешь, мы же знаем, как устроена реальность: мы живём и мы умираем, и убивает нас только время. Это фундаментальная категория, знакомая всем архаичным язычникам…
Я ещё вспомню древнегреческие трагедии, где герои борются с Роком как таковым, с неизбежным Хроносом, временем…
Да, тут мы приходим к главному узлу, но есть ещё фундаментальное понятие (мы его затрагивали в предыдущих беседах), – это то, что в зороастрийской Традиции называется «Фаляк», то есть небо. Чархи фаляк – это Небесное Колесо, которое вращается по кругу, снимает и возрождает, снимает и возрождает. Очень фундаментальная метафизическая категория – «Чархи фаляк». Но Зерван – это вообще Время. Зерван как древнейшее название божественной протореальности у зороастрийцев – это то самое, что в Коране бедуины, ссылаясь на время, называют «дахр», Рок. Время как Рок – это Зерван. Это самое широкое, объёмное, самое древнее представление о несвободе. «Не кончиться ты не можешь, ты взялся и ты кончишься», – вот это Чархи фаляк.
Ты все равно будешь подчинён Року?
Ты уже обречён. Это первичная, органическая, категория.
Вторая несвобода – Судьба. Это близко, но это не Рок. Говорят же, что «география – это судьба», «родители – это судьба», – это некие предпосылки, которые предопределяют. Вот яблоко сорвалось и упало Ньютону на голову – он понял закон тяготения. Закон тяготения для яблока – это не Рок, Рок – то, что этого яблока не будет: оно есть, но его не будет, – это Рок. А вот то, что, сорвавшись, оно упало на лысину Ньютона, – это, конечно, судьба, это закон тяготения, который является условием. Это – Судьба.
Можно, конечно, сказать, что яблоко детерминировано законом тяготения, но здесь я имею в виду немножко другое, другой аспект: свободу выбора. Человек думает, что у него есть свобода выбора, но у него свободы выбора никакой нет, он мотивируется вполне просчитываемыми, изначально заданными импульсами: голодом, сексом, жадностью, всякими страстями. Несвобода как детерминированность внутренними обстоятельствами – экзистенциальная, психологическая несвобода, наиболее внешняя, – это третья несвобода. Если Рок как обречённость – это несвобода «в начале начал», то это уже на выходе этакого развитого, сформировавшегося существа, это как бы конечная стадия.
Если мы поняли, что несвобода – вот эти три принципа, то как эти три принципа связать в нечто общее, как нам понять, откуда эта несвобода берётся? Если обобщить несвободу во всеохватывающем понятии, то это – юдоль[49]. Юдоль человеческая. В более широком смысле это то, куда ты вброшен для того, чтобы оказаться один на один с этой несвободой. Ты присутствуешь на некой площадке, в некоем пространстве, где ты абсолютно связан, где твоя экзистенция – это экзистенция отражения в зеркале.
Мы тут подходим к ключевому вопросу. Если мы задумаемся над тем, образ чего нам конкретно даёт наиболее глубокое впечатление о несвободе, то это будет именно отражение в зеркале. Есть такая прекрасная сцена у великого австрийского писателя Майринка, в его романе «Ангел западного окна». Герой романа – Джон Ди, известный астролог, оккультист, советник королевы Елизаветы, политический авантюрист, интеллектуал своего времени, много пьет и проводит время во всяких кутежах. И вот, возвращаясь к себе в особняк с трагическим чувством жизни, отвращения к себе, он входит в холл, видит себя в зеркале и начинает избивать своё отражение. И избивал он своё отражение не просто потому, что он ненавидел себя, – такого мерзкого, пьяного, потерявшего время на бессмысленный кутёж, – он хотел, чтобы отражение от боли сделало какой-то жест, который не совпадает с его движением, чтобы оно эмансипировалось, продемонстрировало ему возможность вырваться из этого зеркального плена, в котором оно заморожено, погружено. Он бил его и кричал: «Сделай хотя бы что-нибудь, что я не делаю!» Ну и потом, устав, бросил хлыст и ушел спать бессмысленным пьяным сном.