мутные воды искусства, которые всё равно никуда не ведут.
Нечеловеческий фактор
27.04.2016
Комментарий Джемаля к постановке вопроса:
Нечеловеческим фактором испокон веков считали Рок или судьбу как индивидуальное «отпочкование» Рока. Рок неумолим, но с судьбой можно договориться. Следование судьбе интересно, потому что есть ощущение сценарного продолжения. Однако всё это переживание людей старого времени. Для современного человека Роком стало общество. Точнее, общество приобрело характер неумолимого принципа, который давит, давит со всех сторон. В этих условиях личная судьба крайне приблизилась к Року: вариативность сильно уменьшилась. В дореволюционные времена человек либо кончал институт и делал карьеру, либо исключался с первого курса и шёл на ссыльное поселение в Сибирь.
Чем в большей степени исчезали элементы разнообразия, тем, соответственно, сильнее проступал Рок. В Сибири у ссыльных очень схожий образ жизни. Там Рок из сакрального и непостижимого становился ординарным, каждодневным.
Эта преамбула нужна для того, чтобы провести следующую мысль. Сегодняшний человек живёт непосредственно в Роке. Каждое его действие, каждый шаг фатален. Это не значит, конечно, что подобный человек заслуживает авантюрного романа. Нет. Будучи насквозь банальным, он одновременно фатален. С точки зрения людей конца позапрошлого и начала прошлого века – это абсурд. «Глупость какая-то!».
Совмещение фатальности и банальности – это специфическая характеристика новейшей эпохи. Можно сказать, что сам фатум стал сер и безнадёжен. Поэтому современный человек не верит в пафос и не слышит романс тем же ухом, которым его слушали прадеды.
Но есть ли у фатального политическое измерение? Да, конечно, есть. Как мы говорили в начале, Рок не имеет отношения к человеческой субстанции. С точки зрения Рока, судьба какой-нибудь конкретной травинки или лягушки совершенно тождественна судьбе Наполеона.
Вот здесь, как говорится, «зарыта собака». Рок – это вопиющее торжествующее тождество, в конечном счёте – тождество всего всему. Там, где человек сталкивается с этой упраздняющей нивелирующей силой, которой он не намерен подчиняться, – там возникает политический эффект. Сегодня политика – это борьба сугубо человеческого с внечеловеческим. Борьба с Роком. Именно это даёт вспышку и полёт тому, что популярно называется пафосом. Кстати, в греческом языке это слово означает «боль». Место под этим названием – это, видимо, одно их тех мест, где «посвящённые» встречались с Бытием. Потому что такая встреча всегда сопровождается болью.
Когда германские воины бросили судьбоносный вызов «ледяной пустыне», они знали, что эта пустыня есть парафраз Рока. Встреча с Роком для этих людей была важнее победы. Потому что надежды, ожидания, планы Райха являлись всего лишь внешним поводом для реализации особых состояний, для оживления энергий великого дракона, Уробороса, обнимающего и сжимающего наш мир. Поэтому говорить о том, кто выиграл в этой великой войне, которая шла как минимум на трёх планах, ещё рано. Эта война с Роком продолжается и по сей день.
Может быть, уже не в ледяной пустыне, а в обычном нормальном пекле.
Сегодня мы подводим заключительный итог серии бесед. И назовём мы его «Нечеловеческий фактор».
Да. «Нечеловеческий фактор», на мой взгляд, это, во-первых, характеристика Рока. Но раньше Рок выступал – мы об этом как-то говорили в предыдущих беседах – в форме «вечного времени», Колеса Времени, которое снимает и порождает, которое косит. Это нечто безусловное, неотменимое, – это не судьба, которую можно поменять. Не помню, кто сказал, что «география – это судьба»: родился в России – и это судьба. Но люди уезжают, становятся мигрантами, меняют судьбу. А вот есть более такой глубокий, страшный и неизменный момент: вот ты родился и ты умрёшь. Можно взывать к небу, можно биться головой об стену, но ты ничего не изменишь, – умрёшь. Это фатальность. Эта фатальность – характеристика Рока, против которой восставали древние герои, против которой очень маленькая часть человечества ведёт борьбу. Но этот Рок, как ни странно, который при Одиссее имел характер «бесстрастного неба», – жаркое, бесстрастное небо взирает на маленького человечка, плывущего среди островов, – оно, оказывается, тоже меняется во времени. Раньше это было Время – оно и осталось временем, но оно изменилось: оказалось, что человеческое пространство, пространство себе подобных, стало идентичным механизму, – Джаггернауту, жестокому и беспощадному. Человеческий социум стал Роком.
То есть сегодня человеческое общество взяло на себя функции «Вечного Неба»?
Я бы сказал так: человеческое общество как бы «съело» Бытие. Я бы даже не стал употреблять слово «человеческое» – раньше можно было бы говорить «человеческое» и это было нормально, – а теперь надо просто говорить «общество», не имея в виду, что оно человеческое, потому что оно уже освободилось от этого предиката. Оно уже именно нечеловеческое, оно является просто неким механизмом, некой системой. Раньше общество было тенью Великого Существа, а теперь общество претендует на то, что это Великое Существо «схлопнулось» с ним. В какой-то момент оригинал подошёл так близко к отражению, что зеркало его втянуло, – это как бы здешнее пространство так думает. Это хозяева и мэтры социума думают, что им теперь не нужен «мэтр снаружи», не нужно Великое Существо: теперь они во всей своей полноте и есть одновременно и Великое Существо, и его представители, – двойная такая функция. Бытие стало человеческим обществом, просто обществом.
Может, потому, что людей стало так много и так быстро разрослось информационное поле, ноосфера? И если раньше люди долго коммуницировали, то теперь они так близко друг к другу, так сильно друг на друга влияют, что подменяют этот Рок?
Здесь многое верно замечено, особенно в плане коммуникации. Но нужно понять и разобраться в главном: что такое кризис реальности, потому что общество превращается в Бытие, – и это продукт кризиса. Реальность входит в некую очень болезненную фазу. Но чтобы понять, что такое кризис реальности, нужно понять, что такое реальность вообще. Реальность – это эффект противостояния нас, как свидетелей, тому, что есть «не-Я».
Сложно. Давайте ещё раз.
Давайте так. Вот с самого начала, когда человек говорит «это реально» или «это реальность или это сон», он апеллирует к дихотомии «сон – реальность», он щиплет себя, чтобы проверить, реальность ли это; если он засыпает, он знает, что он уходит в некий внутренний мир, мир грёз.
Чем характеризуется этот мир грёз? В этом мире грёз он никому не противостоит, он уходит в домик своего физико-психического существа, в своё подсознание, в своё бессознательное, он отключается от внешнего и говорит: «Это – не реальность». Или он принимает наркотики и отключается от внешнего мира, уходит в некий внутренний субпродукт. Значит реальность – это то, что не является чем-то внутренним, не тем, что присуще ему, что он может найти, отключившись от всего остального. Реальность – это внешнее. Но какое внешнее? Внешнее – не то абстрактно «внешнее», а то внешнее, с которым он борется, которому он противостоит, где существуют силы действия-противодействия, противонаправленные силы. Допустим, некое давление – то, что является принуждающим фактором. Вот говорят: «Сила тяготения – это же реальность», «То, что ты стареешь – это же реальность». Ну, в своих снах я могу не стареть, в своих снах я могу молодеть или летать. Но реальность говорит: «ты стареешь», «ты не можешь летать». Это – реальность.
Теперь, если это реальность, то в чём заключается её кризис? Кризис заключается в том, что исчезает момент противостояния. Это значит, что с одной стороны есть некий вызов, который на тебя давит, а с другой стороны есть «Я-свидетель», который является достойным оппонентом, полюсом.
Протагонист и хор, как в древнегреческой трагедии.
Совершенно верно. «Да, я проигрываю, я, конечно, не могу не стареть. Я старею. Я не могу взлететь. Я обречён по закону тяготения. Но это применяется ко мне, и я являюсь достойным объектом, на который это воздействует, потому что армия реальности меня преследует. Разные физические, моральные, психические и прочие фундаментальные законы не дают мне спуску. И я их отталкиваю. Даже становясь преступником, я борюсь с этой реальностью, кидаю ей вызов, и в этом смысле я переступаю какие-то законы, какую-то черту».
Можно же сказать, что первые воздухоплаватели, братья Райт, были «преступниками», потому что они нарушили закон тяготения, переступили его.
Я бы сказал – чуть ли не богоотступники.
Они бросили вызов этому закону и переступили его, и тем самым они «технически» преступники. Но происходит странная вещь: исчезает противостояние. В какой-то момент оказывается, что внешнее, которое давит, – есть, а вот то внутреннее, которое сопротивлялось, на которое это внешнее давило, – его больше нет. Нет больше того субъекта, нет больше той точки, на которую со всех сторон шли эти стрелки давления, – человек исчез.
То есть нет условного Леонардо да Винчи, который противостоял силам природы, в каком-то смысле, пытался открыть новые механизмы, – это вы имеете в виду?
Нет больше человека, который ощущает себя чем-то отдельным и самостоятельным от общества. Существует огромное количество сделанных под копирку людей, которые не то что себя ощущают, – а для них нет вопроса «ощущать, не ощущать». Это их данность, как у кроликов, которая не обсуждаема: не обсуждаемо, что мы являемся винтиками общества, мы являемся частью общества.
Конечно, Аристотель говорил, что «человек – это животное общественное», конечно, Ленин говорил, что «нельзя жить в обществе и быть свободным от него». Но они, по-моему, не то имели в виду, когда это всё говорили. Современный человек, когда говорит о себе как о достойном члене общества, он просто предполагает, что его бытие, его личное бытие является функцией от социума, что он просто встроен в социум. Клетка же не может существовать сама по себе вне организма: если выделить эту микроскопическую клетку, то она просто умрёт, потому что она вписана в ткань, является структурным элементом ткани, а ткань организована в более сложный высокий порядок. Поэтому клетка не может мыслить о себе, как о чём-то, играющем собственную роль, «оппонирующем» организму, и так далее. Если она так думает, то это уже раковая опухоль, и её хирургически удаляют. Поэтому человек – как отдельный игрок, который противостоит обществу как некий антропологический полюс. Общество же – это не антропология. Социальная антропология появляется только сейчас, в результате того, что общество всё заполонило. А вообще антропология – это изучение человека, который, как вы помните, на рисунках того же да Винчи, – это макрокосм, человек стоит как пятиконечная звезда, и он является моделью всей реальности. Но такой человек исчез.