Кризис реальности – это исчезновение человека и поглощение его социумом.
Человек перестал быть самостоятельным. То есть если человек ещё несколько веков назад мог самодостаточно существовать, обрабатывать землю, охотиться, питаться, то теперь мы настолько все дифференцированы, что работник по установке пластиковых окон может делать только это – и ничего другого…
Это внешняя часть, потому что, теоретически говоря, можно поставить этого офисного работника в условия Робинзона, когда он будет вынужден, чтобы не сдохнуть, сеять какой-то хлеб или рубить какие-то дрова. Но дело не в этом, дело в том, что его внутреннее самоощущение является просто чистым забвением того, что он есть отдельное существо, что он есть монада, микрокосм, что внутри него есть некий центр свидетельствования всего Бытия, «не-Я» вокруг, что есть он и есть великое небо над ним или природа, противостоящая ему, – вот это исчезло, потому что он находится внутри социума, как во сне. Общество стало для него сном, который стал явью, в нём нет зазора между «Я» и «не-Я», и это «не-Я» приобрело характер: оно, как лента Мёбиуса, переливается внутрь него самого, внутри него то же, что снаружи, у него нет зазора. Он стал абсолютно «пластиковым», как те окна, которые он делает в этом офисе.
Но тут суть происходит в следующем: почему этот процесс дошёл до этой степени, почему это наступление социума уничтожает человека полностью? Дело в том, что общество – это действительно тень Великого Существа. Но некоторые могут назвать его «богом», другие называют его «сатаной», третьи называют его очень красиво – Люцифером или Аполлоном и так далее. Не будем говорить страшных слов, потому что все образы Великого Существа как этакого карикатурного зла с козлиной бородой, рогами и крыльями, являются, конечно, инфантильными, а образы, допустим, Аполлона, Зевса – это гораздо более близкие образы, потому что «бытие как благо» доступно человеческому сознанию, воображению. Естественный человек стихийно воспринимает, что Бытие и благо – одно и то же. Бытие и Великое Существо – синонимы. В западных языках между «существом» и «бытием» нет разницы. По французски «être» это и «существо», и «бытие». «Быть» и «существо» как монада – это одно и то же. То же самое being: «being» – это и «бытие», и «существо». В немецком и русском языках есть различие в этих словах.
Так вот, это одно и то же – Бытие и существо, – оно проявляется во многих зеркалах, зеркалах миров. А миры множественные. Когда Джордано Бруно рассуждал на тему «множественности миров», то его понимали и сейчас понимают, что он говорил о звёздах, которые сияют всюду, и что там тоже живут какие-то людишки, что эта множественность миров – в нашем пространственно-временном континууме. Но имелось в виду не это, и вообще в Традиции имеется в виду не это. В Традиции имеется в виду, что этот пространственно-временной континуум, который является бездной окоёма[56], в которую помещены галактики, где в околосолнечной системе вращаемся мы, – это просто один из таких листочков в бесконечной стопе листов или одно из зеркал в бесконечной анфиладе зеркал. Потому что таких миров, которые являются этим пространством, этой длительностью, очень много, и там другие пространства, другие длительности, другие закономерности. И вот во всех этих зеркалах отражается одно и то же Великое Существо – немножко различным образом, некоторые зеркала дальше от него, некоторые ближе, – но всюду отражается одно и то же Великое Существо.
И в данном случае это Великое Существо отражается в нашем мире. Это, в общем-то, модель, архетип для всего, что создано. Всё сущее создано по этой модели. Как говорят, допустим, «геном», – и по этому геному тиражируется. На самом деле геном – это буква на клавиатуре пишущей машинки. А вот сюжет «Войны и мира» – это не буквы на пишущей машинке, это не геном, это сюжет, это уже высокий порядок конструкта. Этот конструкт – Великое Существо. По нему создана масса всяких «романов», подобных «Войне и миру».
Великое Существо является, условно говоря, «лендлордом»[57]. Оно требует платы со всех нас – отражений его в этих зеркалах – за то, что мы существуем, за то, что мы живём на этих местах, на земле. Мы должны платить. И вот существуем мы, которые платим, существуют мытари, которые с нас берут, собирают. Вот власть имущие – это те, которые собирают с населения ресурс и передают его Сатане, Великому Существу. Ну, или Аполлону-Мусагету, сияющему с лирой, – не будем пугать словом «сатана», потому что оно имеет определённую коннотацию: опять же крылья, рога.
А в каком виде могут они это передавать?
Приведу один, очень прагматичный, очень практический, но доступный пример. Государство – это единственная, скажем, компания или фирма, которая производит дебет. Вот все, даже спекулятивные, абсолютно на «воздухе» основанные мошеннические компании создаются для того, чтобы в конце года показать рост. А государство создаётся таким образом, что в конце года оно показывает всегда убыток. Почему? Например, государство печатает деньги. Нет таких денег, которые бы не дешевели. Они дешевеют с разной скоростью – они могут дешеветь внезапно, скачком, они могут дешеветь по капельке. Но и доллар, и юань, и фунт дешевеют. И дешевели в прошлом. Это природа денег: деньги, напечатанные государством, дешевеют. Что это означает? Это означает, что государство выпускает то, что называется promissory note: обязательство, расписка в том, что взято что-то в долг, – долговая расписка, долговое обязательство.
Эта долговая расписка стоит всё меньше и меньше. Некая масса денег вращается, а её надо пополнять и пополнять, потому что каждая бумажка соотносится всё более и более слабо, всё более она худеет по отношению к той массе физических предметов, которые она может купить. Вместо килограмма хлеба на следующий день – 950 граммов, потом ещё меньше и меньше, и это без видимых усилий, это природа. А куда идут эти «худения»? Непонятно. Но мы, как живущие под прессом государства, должны компенсировать этот зазор. Единица всё время дешевеет, и мы заполняем зазор кровью и потом, чтобы эта денежная масса, которая растёт в количестве, продолжала покупать всё то же самое известное количество товаров. Вот это заполнение куда-то исчезает, вот это усилие, идущее из нас, – оно энтропирует.
Что это – что же мы отдаём государству? Это наше жизненное время, которое определённым образом оценивается, и оно превращается в капитал. Этот капитал присваивается, этот капитал уходит. Но присваивается он кем? Не олигархами, не капиталистами – как бы печально это ни было слышать господину Марксу. Нет, на самом деле капиталисты отщипывают что-то, конечно: они такие же бедолаги, от которых точно так же отхватывают куски с боков и задницы, потому что это юдоль человеческая. Все люди платят своим жизненным временем. А государство – это просто оформленный механизм, который порождает дебет, который принуждает всех заполнять постоянно убывающую ценность тех знаков, в которых оценивается коллективный капитал.
Очень хороший пример. Деньги – действительно бумага, и как мой труд превращается в бумагу? В этом есть какой-то подвох…
Можно заменить бумагу золотом – не важно.
Дело в том, что труд был учитываемым временем во времена Маркса, который считал, сколько там рабочий проработал на заводе, сколько из этих часов идут на воспроизводство его и его семьи, сколько берёт капиталист, чтобы поехать в Куршавель, сколько пойдёт на воспроизводство производственного процесса, – это всё был подсчёт жизненного времени, проведённого за станком. А сегодня этого не нужно, сегодня всё жизненное время в этом обществе, которое стало «всебытием», является считаемым, и оно всё капитал, – даже у безработного. Потому что нет такой минуты у обычного человека, который находится в муниципальной квартире, предоставленной ему муниципалитетом, безработный лежит на койке и думает, где бы найти покурить, куда бы пойти с друзьями выпить пива, где можно найти лишний шиллинг на лишнюю кружку. Вот это время оценено, и оно является потребляемым. Почему, например, количество безработных не пугает Систему? Потому что каждый безработный даёт работу сотне человек: это социальные работники, это психиатрические лечебницы, это бюро по трудоустройству, это та же полиция, которая пресекает противоправные действия безработных, и так далее. Куча людей связана с государством как машиной по удешевлению стоимости этих денег, чтобы эти люди заполняли собой этот разрыв, эту пропасть. Куча людей работает, потому что один не работает.
То есть он косвенно является их работодателем…
Да. Но при социализме говорили такому человеку, что он паразит, тунеядец, «мы тебя посадим, чтобы ты работал». А в западном мире не говорится, что ты тунеядец. Почему? Потому что его работа как таковая никому не нужна, а нужно напрямую его время, – оно может быть проведено в офисе, в лаборатории, в пивной, на диване или с детьми в зоопарке. Но когда он идёт с детьми в зоопарк, это время всё равно отчуждено, оно превращается всё равно в капитал, потому что на него работает этот зоопарк. Бесчисленные связи – это культурное пространство, эти звери, которые обеспечиваются массой служителей, и вообще сама идея, что есть некие звери, которые культивируются этим социальным пространством, которое любит и презентует этих зверей детям, чтобы они понимали, что не они одни населяют эту планету, что они её делят со львами и жирафами… Всё это густо замешанное варево является экстрактом, высосанным из человеческой крови и постоянно перегоняется Великому Существу. Но в конце концов возникает кризис.
В данном случае какой? Прогресс – это постоянное повышение стоимости времени. Например, сколько стоит время неграмотного крестьянина, живущего в медвежьем углу? Очень мало. Он сам себе портки какие-то домотканые ткёт, ловит рыбу, собирает грибы, вообще никто ему не нужен и он никому не нужен, – его время стоит копейку. Он, может, раз в год приезжает на базар и продаёт сушеные грибы. А потом страшные преобразования – французская революция, русская революция – вытягивают его в мегаполис. И там уже происходит совершенно другая, мощная, переоценка, где его превращают в участника социального процесса.