Я вас слушал и вспомнил разговор с одним приятелем, доктором физических наук, который очень подробно мне объяснял, как физики друг с другом взаимодействуют. Вот физики тоже договорились, что «это – стол». Понимаете, в любой, даже точной науке необходимо договориться, что чем мы называем, потому что изначального понятия, откуда всё взялось, нет. И если мы по поводу какой-то сущности не договорились, то мы не знаем, как с ней поступить. Видимо, это очень похожие действия…
Это следующий уровень, потому что договорённости – это уже вопрос прагматизма, потому что прагматик искренне считает, что всё, что есть вокруг нас, есть итог договорённостей. Не только в физике научные элементы, а абсолютно всё – это продукт договорённостей.
То есть электрон – это тоже, получается, продукт договорённости?
И никакого электрона нет, он так же неисчерпаем, как известно, как и атом.
Вглубь менталитета прагматика, американского менталитета, лучше всего смотреть через Дьюи[61]. Чему он нас учит? Что договорённости бывают между двумя людьми, могут быть между сотней, а может быть ещё больше. И можно договориться по десяти признакам, а можно по ста признакам, а можно только по одному. И чем объёмнее договорённость по большему числу признаков, тем как бы больше проступает у нас реальность. Вот мы сидим, обсасываем, перетираем всё это, привлекаем других, расширяем, – для этого американцы летают и бомбят, чтобы вовлечь в договорённость как можно больше, чтобы признавали какие-то простые американские вещи: что домик с садиком – это мечта человека, но при этом они сносят все домики и садики, пока не признают. Но это уже как бы такой прагматизм.
Здесь мы получаем человеческий продукт. Потому что договорённость – это человеческий продукт. Но сначала американские прагматики садятся договариваться о чём-то. А это «что-то» откуда берётся? Оно уже предъявлено в качестве элемента описания до. И тут уже идут какие-то согласования, подвижки и так далее. Но эти элементы описания даются не из человеческих усилий, не из человеческого творчества, – они падают на нас как факт. Мы рождаемся уже в описанном мире. И, собственно говоря, первое, что нас держит в этом мире, где яблоко должно падать обязательно вниз, первое, что нас держит очень жёстко, – это страх. Потому что мы боимся расстаться с этим описанием, мы боимся сделать шаг в сторону. Это надежда, что следование этому описанию приведёт нас к чему-то хорошему, а не к плохому. Там ещё есть ряд «поддерживающих» элементов, о которых мы уже говорили, мы дальше будем их уже подробно разбирать. Но самое главное – страх и надежда – это те привязки, которые заставляют человека рабски стоять на коленях перед полученным изначально с колыбели описанием.
Получается, что реальность нас гипнотизирует?
Мы загипнотизированы ею, конечно. В данном случае интересно, что Кант не осмелился пойти далеко: он сказал нам, что то, что мы видим, – это совсем не то, что есть на самом деле. Что есть некая «вещь в себе», которая непознаваема, но она пропускается через трансценденталии, через существующие в нас априори принципы времени и пространства. Очень интересно – особенно про время. Это, кстати говоря, один из гениальнейших прорывов человеческого духа: понимание того, что фактор времени является той призмой, тем фильтром, через который модифицируется восприятие окружающего. Но он не пошёл дальше: откуда эти трансценденталии, кто их дал? Он вопрос оставил открытым и быстро перешёл к «моральному разуму». И всё свёл к вопросу добра и зла, к вопросу нравственного императива. А ведь это тоже продукт описания.
Кант остался половинчатым: он разобрал описательность звёзд, земли и деревьев, но не стал трогать описательность добра и зла. А тут же самый главный вопрос. Потому что, если мы начинаем работать с такими фундаментальными понятиями, как «добро» и «зло», мы приближаемся как раз к самым корням темы ошибки, корням темы лжи. Потому что, как сказано, в Коране: «Быть может, вам неприятно то, что является благом для вас. И быть может, вы любите то, что является злом»[62].
Обожение как универсальная цель глиняного человека
18.06.2016
Комментарий Джемаля к постановке вопроса:
Человек до Адама находился в райском состоянии. Он не знал языка, но находился в прямом общении с подобными ему существами благодаря способностям телепатии. Телепатические возможности сохраняются и сегодня у детей почти до трёх лет (чаще меньше). В противном случае новорождённые не могли бы усваивать язык. Они ведь начинают с нулевой позиции по любому языку, поэтому им нельзя «объяснять» что-либо. Для того чтобы понять смысл какого-то слова, младенец должен «снимать» невербальную интенцию. Желательно матери. Если матери нет, то усвоение языка идёт значительно хуже.
Райское состояние «проточеловека», не знавшего Адама, было подобным блаженству зародыша в околоплодной жидкости, причём «маткой» для него выступал весь окружающий мир. Кстати, в арабском языке наиболее популярное имя Аллаха – Рахман – имеет общий корень со словом «рахма» – матка, фундаментальное первичное значение которого связано с переживанием покоя и защиты. С приходом Адама и началом распространения языка мгновенно кончилось это блаженное состояние. Естественно, что жизненной темой подавляющего большинства рода человеческого стал возврат в это состояние. Отсюда возникает идея посвящения и эзотерического пути: это преодоление барьера языка. Исихазм, даосские и тибетские техники молчания и прочие ограничения «вербализма» – это методики перешагивания через порог, назад в доязыковое пространство. Эзотерические практики любят наглядные символы, предпочитают знания, полученные через молчаливое общение с учителем, с иронией и скепсисом относятся к «метафизическим разработкам», записанным в книги. Их постоянная тема: через уход от слова приблизиться к Бытию (то есть Великому Существу).
Однако несмотря на нелюбовь к гностическим и вообще философским размышлениям («мысль изречённая есть ложь»), в процессе повышения интеллектуальной сложности речь уже заходит о не просто переживании блаженства на высшей ступени посвящения, вопрос ставится о соприкосновении с реальным Бытием. И наиболее продвинутые в этом вопросе понимают, с чем это сопряжено: с огненной гибелью.
У продвинутого суфизма тема огня, огненного очищения, огненной смерти присутствует очень широко. Шейх Хамадани, напросившийся у своего амира на казнь[63], оставил после себя такое стихотворение:
Мы попросили у друга мученическую смерть,
И ещё две-три ценные вещи.
Если друг сделает так, как мы хотим,
Мы попросили жаркий огонь
И соломенную циновку.
Здесь «другом» является, конечно, «двойник» самого Мастера, по образу и подобию которого он сделан. Мастер понимает, что речь идёт об Иблисе, хотя приписывает ему имя «Аллах». Он просит у Иблиса огня, потому что Иблис сделан именно из этого элемента. Соломенной циновкой является в этом разрезе символов сам мир. Шейх Хамадани просит у Великого Существа не только поглощения огнём при соприкосновении с истинным Бытием, но и эсхатологического завершения Бытия неистинного, вторичного – этого мира.
Пожалуй, в суфизме наиболее полно и ярко конкретизировалась воля «идущего по пути» к идентичности, к тождеству с первоосновой, – с тем, что для абсолютного большинства человеческих существ представляется единственно возможным «богом». Проблема синонимичности Бога и Бытия разработана именно в суфизме, а не, к примеру, в индийских философских школах или даосизме. Почему это так? Ну, во-первых, упомянутые течения мысли не пользуются понятием «Бог», – по крайней мере в том же ракурсе, что и суфизм, для которого авраамическая, точнее, иудо-каббалистическая тема, сплетается с платонизмом, сквозь который дышит христианство. Именно на этом стыке оформляется концепция «совершенства», которое стоит выше предиката «есть». Его отличительным признаком является категория «нет», которую проще всего выразить через символизм всепожирающего огня.
Суфизм мастерски развил и проявил суть вопроса. Единственное, чего суфийские мастера не поняли, – это то, что Бытие есть совершенная ложь, анти-Мысль истинного Бога, которая настолько же отчуждена от Провидения, насколько фекалии в выгребной яме отчуждены от тех, кто их произвёл. При этом очевидно, что эта санитарная и некрасивая тема ужасающим образом подчёркивает не эзо-, а экзотеризм, поскольку даже семантически все определения отбросов определяются терминами «выведения наружу».
Так крайний эзотеризм мэтров блаженства в огненной печи оказывается крайним экзотеризмом, воплощённым в сырой и вонючей яме.
Мы продолжаем цикл, который называется «Человеческий фактор». Что такое «глиняный человек»?
«Глиняный человек» – это фундаментальная традиционная идея всей авраамической теологии по поводу появления человека. Человек сотворён из глины. По поводу глины мы знаем, что речь идёт именно о метафоре субстанции, и Коран говорит нам, что для создания человека было использовано два сорта глины: одна звонкая и сухая, другая жидкая. Имеется в виду субстанция «нижнего типа» – жидкая, влажная, чавкающая глина. И качественная звонкая глина – та, из которой делается керамика и которая представляет собой тонкую небесную субстанцию.
Глиняный человек – это некая метафора такого «пустого человека»?
Нет, всякий человек является глиняным, потому что он телесный, субстанциональный, – это субстанция, протяжённость. Протяжённость, о которой говорит Декарт. Но глина (вещественная тварь) подчёркивает его оппозицию энергетическому полюсу. Потому что в Коране есть момент, когда после сотворения Адама Творец говорит Иблису, который является персонификацией Бытия в целом (это архетипическое Бытие), чтобы это архетипическое, глобальное Бытие поклонилось Адаму. Иблис отказывается поклониться и говорит: «Ты создал меня из огня, а его из глины», – то есть с какой стати он должен кланяться существу, которое на много порядков ниже него?! После чего вступает в конфликт с Т