. Люди могут испытывать невероятные, занятные приключения (иначе читать никто не будет), они проходят через всякие интриги, риски, опасности. Но к чему они выходят и что является финалом и подарком в конце? Normalcy. Когда после всех интриг герой наконец выходит на улицу, вдыхает воздух и смотрит, как дети играют, машины едут, и он понимает, что мир идёт своим путём, всё на кругах своих и наконец мы видим normalcy.
Да, тот самый комфорт.
Верность и предательство
20.07.2016
Наша тема: «Человеческий фактор. Верность и предательство». Давайте сопоставим две эти противоположные сущности.
Верность и предательство – это две фундаментальные характеристики человеческого пространства. Мы раньше говорили о том, что стержнем человеческой ситуации, человеческой юдоли, рождения, является боль. И эта боль формирует всё.
Но я хотел бы начать с того, что нашей интеллектуальной задачей в этой беседе является освобождение категорий «верность» и «предательство» от этического содержания, от этического характера. Рассматривать эти категории не как этические, а как экзистенциально-гносеологические. Верность и предательство как инструменты познания или как инструменты реализации того, как человек познает мир и как он в этом мире себя позиционирует.
Мы ещё раньше говорили о том, что когда человек рождается, находится в колыбели, он ещё просто воспринимающий «кусок мяса», который не знает, что он – «Я», что вокруг него чужая среда. Ничего он не знает, но мать сюсюкает над ним, через его телепатический потенциал вгоняет в него смыслы, даёт ему язык. А язык соединяется с чувственными впечатлениями: «боль», «удовольствие» и прочее.
И первым результатом этого у маленького существа появляется различение «Я» и «не-Я». Это самое первое – «Я» и «не-Я». Собственно говоря, 90 % людей, а может быть и 99 %, на этом тормозят: «Я» и «не-Я». Но дальше может быть сложное развитие понятия «Я». Скажем так: подавляющее большинство не отходит от тела. «Я» – это то, что связано с непосредственным переживанием тела, телесности: моя кожа – это граница моего «Я». А вокруг – среда. И желательно, чтобы эта среда была комфортна, не несла боли. Но ребёнок учится ожидать подвоха, учится тому, что среда может в любой момент обернуться неожиданным: горячим, колющим, режущим и так далее. Среда враждебна.
Освобождая понятие «предательство» от этического содержания, мы полагаем, что предательство есть не что иное, как идентификация себя как тела: это «Я» – а вокруг меня «чужое». Это то, что человек избирает в качестве линии поведения по отношению к среде. Вот, я должен защитить себя, это «Я», от посягательств «чужого». Потом ребёнок вырастает, становится большим и говорит: «Знаете, ребята, идите вы лесом». Но ему говорят, что он должен то-то и то-то. «Вот есть семья, которую ты должен защищать, есть родина, которую ты должен защищать, ты должен быть верен тому-то и тому-то… есть общечеловеческие ценности», а он отвечает: «Идите вы лесом, потому что всё это – не я!».
И когда социум работает с человеческим материалом, он работает, скажу резко, с «предателями». Люди – это предатели, потому что люди ориентированы на собственное «Я», вокруг них чуждая среда. И эта организованная среда в виде страны, государства, иерархии и так далее, должна манипулировать, «развести» этих предателей так, чтобы держать их «предательство» под контролем: чтобы они служили социуму. А как это сделать? Ведь 90 % людей ориентированы на предательство и не понимают, что это предательство, они не знают, что это предательство. Они думают, что они в своём праве…
Что же они предают?
Да всё что угодно. Вот школьника поставь перед выбором: или ты сейчас сдашь того, кто разбил окно, или тебя исключат. И понятно, что 90 % школьников сдаст того, кто разбил окно, и скажет всё, что нужно, потому что он про себя думает: «Ну это же Я, и Я-то ближе к себе». «Своя рубашка ближе к телу» – эта фундаментальная народная мудрость описывает экзистенциал, этот гештальт основной массы людей. И поэтому они готовы предать всё что угодно, при этом считают искренне, что защищают себя. Вот есть моё «Я», а вот там – чужое, которое на него посягает: «А я вам что – должен, что ли?!».
Ребёнок в колыбели очень скоро научается чувствовать себя один против всего мира. Но когда он идёт уже в ясли, в детский сад, в школу, то, в общем-то, это всё продолжается. И когда на него наступает серьёзный вызов, сопровождающий угрозы боли, то конечно он готов сдать всё, потому что он даже не понимает: «А какое это отношение имеет ко мне? Почему я должен скрывать того, кто разбил окно? Я-то чем ему обязан? Меня ещё выгонят. Да, конечно, я его сдам». И это 90 %, если не 99 %, людей. Поэтому всё, что работает с людьми, работает с предательством как исходным материалом.
Откуда же берётся верность? Прежде всего есть один процент, у которого тоже есть идентификация «Я» и «не-Я», но по другой чуть-чуть линии. Прямо скажем, что вот это «Я» и «не-Я», которое мы описали, – это инфантильное «Я» и «не-Я»: там вообще фактор воли отсутствует. Есть некое тело, и оно озабочено прямыми потребностями ускользнуть от неприятного, ускользнуть от вызовов. Но если расширить идентификацию, то ситуация становится сложнее.
Если у человека есть воля, а воля – это очень сложный феномен, рождение и генерацию которого очень трудно проследить. Но можно сказать одно: человек, который имеет верность как качество, он всегда принадлежит к архаическому сообществу. «Архаическое» – это на современном, либеральном, языке. Потому что всё, что является не инфантильным, «крутым», либералы называют «архаическим». И вот человек говорит: «Я не сдам своего сюзерена, потому что я самурай; я не сдам своего батьку, потому что я бандит и принадлежу банде, а в нашей банде такие понятия», – то есть он принадлежит какой-то общности, которая для него важна для более глубокой самоидентификации, нежели телесное «Я», оболочка. Это уже аристократический момент – он самурай, он рыцарь, он воин, он бандит, он человек, который принадлежит к некоему ядру, противопоставленному более низкой и долженствующей быть преодолённой среде.
Тот, который идёт без воли по течению и ускользает от боли, он ведь не видит, что среда вокруг него каким-то образом ниже его, – наоборот, он является убегающим, защищающимся, он подчиняется. Это та же самая тема, которую развивал, кстати говоря, Гегель, когда говорил, чем отличается господин от раба: раб убегает от смерти, а господин смотрит ей в лицо. Здесь, в данном случаем, мы видим, что господин всегда имеет некую принадлежность к определённому кругу избранных, он не одинок. Инфантил, лишённый воли, одинок.
Но тут есть такой интересный момент: социум заставляет, в случае необходимости, обеспечить себя со стороны массы предателей некоторой верностью в определённые периоды, – в периоды стрессов, войны и так далее, – когда им навязывается некое большое коллективное «Я», не требуя при этом от них волевого усилия и избранности, «самурайскости» и так далее. Им говорят «Родина-мать зовёт!» и так далее, – и они даже, может быть, испытывают какое-то экстатическое чувство, погружаясь в некую общность…
Они тоже чувствуют себя «верными»…
Да, они чувствуют себя верными. Но, конечно, всё зависит от того, насколько жёстко на них действует внешняя среда. Может быть эта жёсткая среда что-то разрушает, но в определённых границах они чувствуют себя верными, и они исполняют, определённым образом, свои функции. От них не требуется в данном случае воли. От них требуется только подчинение. И здесь мы не выходим за рамки различения «Я» и «не-Я»: просто «Я» становится «другим», «Я» становится «не-Я». Вот был Пётр Петрович, который весит столько-то, с плохими зубами, с болями в печёнке и так далее, а теперь «Я» – это уже весь СССР.
Просто задача расширить это «Я» – это манипулятивная вещь. Тут очень интересно обратить внимание на то, что охотно использующий всякие ярлыки в адрес Средневековья, архаики и так далее, либеральный прогресс, – это движение от верности к предательству. Чем больше склонен человек к защите своего телесного «Я» или к уходу в собственный очаг с наплевательством на все остальные, так сказать, «проблемные деполитизации» и так далее, тем он более мил либеральному мировоззрению, «либеральной» оценке людей. А чем он более ориентирован на волевое отношение к жизни, идентификацию себя через верность, через посвятительные, говорят ещё – инициатические структуры, – тем он «архаичнее».
Есть какая-то связь между верностью, о которой вы говорите, и понятием чести, то есть человек ради своих убеждений или родства с группой людей, готов был идти на смерть и защищать свои убеждения.
Очень правильно вы коснулись этой темы, потому что это другая сторона, ещё более углубляющая эту тему.
Верность – это всегда идентификация себя через смерть как свою истинную сущность, как свою истинную природу. Это Танатос, это воля к смерти, которая должна сопровождать, в той или иной степени, такого потенциального «самурая».
В кодексе Бусидо, если я не ошибаюсь, самурай должен начинать свой день с мысли о том, что сегодня он умрёт…
Можно быть не самураем, а настоящим бандитом или принадлежать каким-то структурам аналогичного типа, – допустим, мафиозным структурам. Например, мексиканские и колумбийские наркомафии тоже имеют жёстко разработанные кодексы чести. Они очень тесно связаны с проблематикой экзистенции смерти. Особенно мексиканцы, у которых это уходит в глубочайшую традицию, – тема смерти, тема макабра, тема скелетов и так далее.
Здесь просто стоит вопрос, что проблема предательства и верности – это проблема восприятия «Я» как жизни у инфантила, который останавливается на колыбельном уровне, и восприятия себя как смерти у того, кто является аристократом духа, условно, и стоит на принципах верности.
Но всё человеческое пространство зажато между этими двумя точками. Все отношения между людьми – между друзьями, между начальником и подчинённым, между родственниками в семье, – все отношения находятся в поле колебания между полюсами верности и предательства. Причём их надо воспринимать, подчёркиваю, не как этические категории, а просто как формы экзистенциально-гносеологической идентификации своего «Я» и среды вокруг. И ещё из этого следует, что человечество как таковое есть, в экзистенциально-гносеологическом смысле, сборище предателей, которое подлежит манипуляции и движению таким образом, чтобы оно не разбежалось по щелям, как тараканы, в процессе любого исторического деяния.