Язык, несомненно, является развитием темы боли, которая, как стержень человеческого фактора, даёт базу для попытки вернуться к языку как мышлению, чтобы быть зеркалом Мысли Творца, и даёт возможность для извращения языка, которое есть основание для экономики, являющейся способом эксплуатации, отчуждения времени, переоценки жизненного времени и превращения его в капитал.
Это как бы моя попытка переосмыслить политэкономию с точки зрения чистой теологии.
Я так понимаю, что мысль и слово – это в каком-то смысле враги, если мышление и общение мы противопоставляем друг другу…
Дело в том, что слово – даже в той форме, в которой мы этим словом располагаем, – не обязательно является инструментом общения. Потому что слово можно рассматривать как знак, то есть помахать кому-то рукой, «кирпич» повесить при въезде в переулок – и это знак. И в этом смысле каждое слово можно рассматривать как знак. Но ведь можно слово рассматривать как некий образ, в который можно уходить как в зеркало того, что это «не-Я». И вот когда оно становится зеркалом, то раскрывается полнота и богатство внутреннего значения этого образа. Ты уходишь в это «не-Я» как в очень сложную структуру, которая не нуждается в том, чтобы её сообщать кому-то, излагать что-то по его поводу. И так обстоит дело с каждым словом. Почему филологи так любят сидеть со словарями и уходить туда. Я лично люблю уходить в словари и работать со словами. Поэтому слово есть не обязательно инструмент общения, оно двойственно. Оно может вести либо в созерцание, либо же в такой оперативный знак, который просто нужен ситуативно.
Кстати говоря, интересный момент: общество настаивает на общении, но в обществе есть пусть подвергнутые этому компромиссу, извращению, но осколки старого значения языка, которые связаны с культурными измерениями. Например литература. Общение всегда ситуативно. Но литература внеситуативна, потому что мы сегодня читаем Достоевского и понятно, что «Братья Карамазовы» происходят не здесь и теперь, а это некое отчуждённое от времени, в котором мы читаем, не имеющее к нам отношения описание, которое будет читаться и после нас поколениями, и до нас читалось поколениями. И здесь язык обнаруживает свою некоммуникативную природу, потому что литература – это не коммуникация. Кому-то это может показаться странным, но литература – это не коммуникация.
Это форма мышления, может быть?
Осколок, остаток мышления. Как всё в нашем пространстве. Как всё в социальном пространстве, это тоже подвергается извращению и пародированию, потому что возникает «роман-поток», возникает просто некий поток слов, некий бессюжетный поток ассоциаций и так далее, который читать реально невозможно, и это считается суперсовременно, супермодно. И литература тоже присоединяется к общей динамике деградации языка в сторону посткоммуникации.
Но если брать классику, которая вызывает постоянный интерес, всегда находит себе спрос у новых и новых поколений, – вот это момент, который резко дистанцируется от общения, от коммуникации и от ситуативности, от обусловленности моментом, который, как я уже сказал, лучше всего выражен в перекличке соседок через улицу, вешающих белье и кричащих друг другу что-нибудь…
«Эй, как ты?»…
«Эй, как ты?» и так далее. На одном конце «Эй, как ты?», а на другом конце – «Братья Карамазовы».
Наша программа подошла к концу. У нас идёт цикл передач «Человеческий фактор», и сегодня мы говорили о противопоставлении общения и мысли…
Мышления. Мысль только у Всевышнего. А мышление может быть у нас.
Что такое традиционализм?
23.09.2016
Сегодня мы продолжаем наши философские беседы, и речь пойдёт о традиционализме. Что есть традиционализм?
Или «К вопросу о традиционализме»[75].
Именно так, наверное, сформулируем.
Я бы сказал, что это одна из наиболее интригующих тем и наиболее, может быть, непонятных для широкой публики, потому что широкая публика погружена, в общем-то, в либеральный дискурс, который является антитезой традиционализма. И либеральный дискурс стал настолько органично присущ всем ментальным движениям широкой общественности, что воспринимается как таблица умножения.
Одним из наиболее серьёзных возражений, которые предъявляются «широкой общественностью» при возвращения каких-то религиозных моментов на передний план общественной жизни, – возражения и комментарии типа «это Средневековье, мракобесие, это противоречит духу современности, идее современности». Причём современность не становится этакой «ползучей» категорией, словно бегунок на логарифмической линейке: не переходит «современность» из века в век. Мол, была своя современность, наверное, в XIV веке, но нынешняя современность не подобна ничему. Это «современность в себе».
Интересно, почему либералы не любят традиционализм или Традицию? Ну да, свобода, ну и что? Всё отрицаем?
Нет, в сущности спор-то ведь идёт не об этом, а о ценностном порядке. Дело в том, что существуют три главные идейные установки в современном мире. Если мы взлетим над узкими клановыми или национально-государственными интересами, попытаемся посмотреть на всё это немножко сверху, то увидим, что есть три главных гештальта, три ментальные установки, которые делят между собой мир и находятся в противоборстве. Это традиционализм, либерализм и радикализм. Других нет. Ответственно заявляю: четвертой установки нет. Четвёртый вариант есть «молчаливое большинство», то есть человеческая пыль мегаполисов, которая является реципиентом воздействий на неё.
В чём заключается этот треугольник, драма, танец этого «тройственного союза» и антитезы одновременно?
Либералы воспринимают реальность как хорошую жизнь здесь и теперь, то есть просто надо захватывать как можно больше благ, пользоваться ими: кто силён, тот и съел.
Быстрее всех пробрался к корыту…
К корыту – и за пределами этого корыта нет ничего. «И не надо нас лечить, в принципе, всё остальное – Средневековье, мы современные люди, у нас есть гаджеты, бисексуальность, мы кайфуем в холлах каких-нибудь хилтонов. В общем, всё нормально».
Что такое традиционализм – о чём мы будем говорить? Мы оставим это напоследок, потому что это наша главная тема.
Что такое радикализм? Радикализм исходит из того, что реальность построена на ошибке, что есть фундаментальный сбой в законах справедливости, который нужно исправить. Причём под «сбоем в законах справедливости» надо понимать не нарушения правил распределения материальных благ, а то, что жизнь бессмысленна. А она не должна быть бессмысленной. Но она бессмысленна по факту. Мы вброшены экзистенциально в абсурдный мир, в котором существование, как оно есть, не может оправдать само себя, то есть оно не может предъявить права на то, чтобы быть таким, как оно есть, – вот это бессмысленность. И её надо исправить. Это радикальная позиция.
Что такое традиционализм? Прежде всего традиционализм, нравится это либералам или не нравится, является фундаментальной подосновой мышления современного западного человека. Вот западный человек – либерал, а мышление его всё равно построено на тех фундаментальных принципах, которые были заложены Платоном, существовали две с лишним тысячи лет после Платона и завершились, в творческом плане, повторением Платона в лице Гегеля.
Есть, конечно, либеральная доктрина, «либеральное мировоззрение» – это такое «пиксельное» восприятие реальности, со ссылкой на опыт, прагматизм, на «полезность» и так далее. Но это уже деконструкция фундаментальной базы. А что такое эта фундаментальная база? Её изложил Платон в той форме, которая известна любому ученику хорошей школы: «внизу» есть вещи, которые представляют собой тени или отражения идей в «верхнем», тонком плане. «Что вверху, то и внизу, но внизу», – это грубые отблески того, что в идеальной форме находятся в эмпиреях, где, собственно говоря, живут «идеи».
Главной «суперидеей» является само Бытие, чистое Бытие, которое генерирует феноменальные идеи. У Платона встречается такой образ лошади: есть лошадь, которая у нас скачет по лугу, а есть «лошадь» как идея лошади. И идея «идеи» – это Бытие. Бытие есть благо и Бытие есть же и сознание, – по Платону. Бытие и сознание у него едины – это две стороны одной монеты. Это, естественно, благо как антитеза всякому злу и ориентация на Бытие как благо.
Собственно говоря, в этом платоновском контексте Бытие есть «бог», и тут других вариантов нет. Быть атеистом означает отрицать Бытие. Не просто бытие «бога». Тут есть такая хитрая закавыка – мало кто решится отрицать Бытие, то есть спросить: «Как по-твоему, Бытия нет?» Человек, наверное, споткнётся на этом. А когда Бытие зашифровано эвфемизмом «бог», то это легко: «Да, я считаю, что бога нет». Что это значит? В принципе, если человеку растолковать, что «бог» – это маска или другое название, и просто там есть «этические коннотации», коннотации персонального характера.
Тут есть ещё такой вопрос: Бытие – это некая абстракция, логическая категория, нечто, что нельзя пощупать и нельзя фиксировать, или же это личность? С точки зрения, допустим, христиан и очень многих других религиозных традиций, Бытие – это личность, это персональная вещь. По-английски «being» – это и абстрактная логическая категория, то есть Бытие, бытийствование, но это и существо – human being (человеческое существо). Если мы говорим о Бытии как о такой великой и абстрактной вещи, мы можем сказать «the great being», «la grand être», «Великое Существо» или «бытие в себе и тотально», – это будет одно и то же. Тогда мы оказываемся перед лицом того, что все люди инстинктивно воспринимают как «бога». Но «бог» – это точка стремления, ориентация для всех «спиритуалистически» ориентированных людей, для религиозных вне контекста Откровения. «Бог» индуиста, «бог» древнего грека, «бог» даоса – это не Бог мусульманина, это не Бог иудея. Для авраамиста это не Бог.