И вообще аристократия предполагает очень мутные источники происхождения. Где-то здесь содержится уже переход к богеме. Аристократия со своими позами, именами, со своими возможностями, – в какой степени она аутентик, в какой степени она симулякр?
Это очень важный вопрос, потому что на самом деле для реального традиционализма главным врагом – политическим, социальным врагом – является именно симулякр тех каст, к которым традиционализм апеллирует. Есть симулякр брахманов, симулякр жречества, есть симулякр кшатриев. Это чандалы, говоря санскритским термином. Это люди, возникшие на смешении каст, но высокого разлива, высокого порядка. Допустим, с какими-то бывшими аристократами, воинами, кшатриями смешиваются буржуа либо какие-то клерикалы второго, третьего ряда, и в итоге возникают люди, которые на сцене могут сыграть человека большого света, но за душой ничего нет.
А сцена может быть не только театральная, она может быть и социальная, и историческая сцена. Если мы приходим в так называемое светское общество конца XIX столетия в Европе (в Вене, Лондоне и так далее) – это некая сцена, на этой сцене мы обнаруживаем псевдокнязей, псевдобаронов, то есть то, что обречено уступить своё историческое место либералам. А либералы – это кто такие? Либералы – это тоже чандалы, тоже люмпены. Разница между чандалами и люмпенами в том, что люмпены происходят из смешения низших каст, а чандалы из смешения более высоких каст.
И на одном срезе появляются адвокаты…
Да, адвокаты, актёры…
А на следующем – бароны и графы, только неизвестного происхождения…
Неизвестного происхождения. И гениально это выражено в личной судьбе Карла Маркса, который женится на Женни фон Вестфален, а эта семья родственна Гогенцоллернам. Сын еврейского адвоката, левак, радикал, экстремист, написавший позже «Капитал», становится мужем одной из наиболее рафинированнейших аристократических фамилий Европы. И более того, там не было особого сопротивления семьи этому союзу. Это очень показательно.
Не будем углубляться в конкретику всего этого, но скажем так: левые либералы позируют в роли симулякра кшатриев, то есть они хотят быть воинами, они выдают себя за воинов, они хотят быть героями. Почему? Потому что есть некий образ рыцаря, барона, воина, который ведёт угнетённых против несправедливости. Допустим, крестьян в крестьянских войнах. Вот есть Флориан Гайер[91]. Флориан Гайер – это рыцарь, воин, родственник графа, который его, кстати, и убил за предательство классовых интересов. Флориан Гайер возглавляет чёрный отряд, им же самим набранный из крестьян.
Что такое идея партии профессиональных революционеров, «меченосцев»? Это же всё надо расшифровывать. Вот нам товарищ Сталин говорит о «партии меченосцев», профессиональных революционеров, и мы думаем, что это метафора. А он нам конкретно говорит о том, что это аристократия, которая реально является воинами, аристократическим воинским авангардом, и которая возглавляет пролетариат. Но пролетариат, который должен осуществлять диктатуру, сам не может организовать эту диктатуру. Должны быть люди, которые ему покажут и поведут. Здесь профессиональные революционеры – это наследники опыта Флориана Гайера.
А если мы имеем дело с симулякром брахманов, то мы попадаем к правым либералам, попадаем к фашистам. Мы попадаем к фашистам, и ещё через шаг мы попадаем в неоспиритуализм, в нью-эйдж, во всякую такую игру с эзотерическими тайнами. Это уже у нас будет правый либерализм…
Столпы традиционализма
07.10.2016
Сегодня тема нашего разговора: «Столпы традиционализма».
Предыдущие две беседы мы говорили о традиционализме вообще, мы нащупывали подходы к этой теме пока что в «безличном» ключе. Но рано или поздно надо уже подойти к тем фигурам, которые на своих плечах вынесли эту концепцию на очень высокий элитарный уровень, теперь ассоциируемый с несколькими этими именами. Этих фигур было не так уж много – пять-шесть фигур.
Прежде всего, конечно, это Рене Генон, который является настолько слитым с концепцией традиционализма, что некоторые даже говорят «генонизм», имея в виду традиционализм, то есть смешивают два этих слова. В частности, Марк Сэджвик написал книгу «Традиционализм и тайная интеллектуальная история ХХ века»: общее название «Против современного мира», подзаголовок «Традиционализм и тайная интеллектуальная история ХХ века». И он там говорит, что в какой-то период он пользовался для себя термином «генонизм», потом понял, что речь идёт о традиционализме. Он не знал всей глубины, всего масштаба этого вопроса, но, постепенно в него входя, он понял, что генонизм – это аспект традиционализма, но не весь традиционализм.
Генон – это человек, который по своему масштабу, по своему весу, по своим перспективам более объёмен, более весом, чем вся немецкая классическая философия вместе взятая. Немецкая классическая философия тоже ведь близка к традиционализму, это тоже вещь глубоко масонская, это не профанический какой-то там рационализм Просвещения. Это, в общем-то, очень масонская вещь. В этом плане выдающимися фигурами являются Шеллинг и Гегель. Шеллинг – это эзотерическая фигура, он откровенно делает ставку на интеллектуальную эзотерическую интерпретацию реальности. Гегель – это всё-таки в большей степени логик, который опирается на традицию Аристотеля, на понятийно-категориальную связь логических понятий. Но они близки друг к другу. Есть ещё, конечно, и фигура Фихте – очень масонская фигура. Фихте, Шеллинг, Гегель, Кант. Вот этот кватернер образует весь объем большой западной мысли, который подводит итог двум с половиной тысячам лет: от Платона до середины XIX века. После этого начался распад, деконструкция, появились Ницше и Шопенгауэр, появились ещё более какие-то поздние авторы, и в конце концов уход в постмодернизм. Особняком, конечно, стоит Хайдеггер. Но вот этот кватернер четырёх имён – это всё, что человек может сказать современным философским языком о глубочайших проблемах реальности и в логическом, и психологическом срезе.
Так вот, я без преувеличений, достаточно смело, буду утверждать, что Генон на одной чашке весов весит столько же или больше, сколько четыре названные фигуры на другой чашке весов…
На основании чего вы делаете такое заявление?
Генон, прежде всего, знает во всей полноте, во всех нюансах послание каждой из этих четырёх фигур. Он понимает их место: это всё-таки периферийные в традиционализме фигуры. Они центральны в профанической философии, то есть в философии, которая преподаётся с кафедр. Это мейнстрим, это огромные имена, бесценные кладези мысли. Один Фихте с его науковедением, с его концепцией субъекта, с ролью науки и обращением к немецкой нации по поводу её интеллектуальных возможностей и необходимости науки для того, чтобы она превратилась в великий народ, – это всё огромная вещь. Но это в профанической философии некая…
Хороший вы термин сейчас употребили – профаническая философия…
Философия профанична, потому что она вне храма. Это не гностицизм, это не гнозис, это не теология, это не метафизика. Метафизика – это всё-таки нечто больше, чем философия. Философия включает в себя слишком много мелких дробных подразделений, занимающихся не существенными вопросами, – особенно сегодня, когда наступила эпоха постмодерна. Философия может заниматься совершенно периферийными делами, в общем даже отказываться от системы: после Гегеля, как известно, философия зареклась создавать системы, она перешла на пиксельный характер описания реальности. Поэтому эти гигантские фигуры – они гигантские в масштабе этого маленького лужка.
Но Генон ставит проблемы, которые выходят за рамки, которые даже серьёзно не описываются. Но они описываются где-то краем, они хватаются этими философами. Он ставит перед собой, прежде всего, проблему утверждения: что есть «утверждение»? Утверждение – то, что он называет по-французски l’affirmation absolue, безусловное утверждение, – это то, к чему ничего нельзя добавить, то, за пределами чего ничего нет. За пределами Утверждения существует только внешний мрак и «скрежет зубовный»[92], то есть только ошибка, которая фиктивна, которой нет, её не существует. Утверждение – это фундаментальная вещь и это тотальное Всё. В этом тотальном Всё все феномены, все реальности, которые мы можем встретить, обретают финальное тождество. Потому что нет ничего такого, чтобы осталось без знака равенства, которое идёт к этому Утверждению. Эта постановка вопроса, которая содержится имплицитно у Платона, у Гегеля, но почти нигде (даже у Шеллинга) она не ставится в такой прямоте, в такой глубине. Генон даёт ключи, которые никто из этих четырёх не даёт. Он даёт ключи символизма. Он объясняет, на чём основана фундаментальная аналогия, аналогия этого мира и того мира, аналогия спиритуального и материального.
У Платона есть общая идея, что небесные архетипы отбрасывают здесь тень в виде вещей, которые им соответствуют. Но Генон раскрывает эту тему на конкретных примерах, особенно в такой книге, как «Символизм креста». Он раскрывает на конкретных примерах, что такое аналогия между «земным» и «небесным». И именно этот момент аналогии между земным и небесным, этот момент тождественной внутри себя двойственности является фундаментом учения традиционалистского клуба. Это вместе с тем и политическая доктрина. Она антилиберальная, это вторая доктрина, которая в своё время была единственной, а сегодня это вторая после либерализма, оспаривающая политическое верховенство. Доктрина, претендующая на то, чтобы контролировать судьбы человечества. Третьей, как известно, является радикализм, который противостоит и традиционализму, и либерализму.
Генон – это человек, который дал описание парадигм ведущих сакральных цивилизаций: индуизма, даосизма. В меньшей степени ислама, хотя он был мусульманином, принявшим ислам в 1912 году, но в наименьшей степени он писал об этом. Тем не менее он дал такой корпус представления о том, что такое «сакральная цивилизация».