— Ты просто гений!
Мы вскакиваем на ноги, а затем я залпом выпиваю кислое зелье и ложусь в кровать, накрываясь одеялом. Мы выключаем ночник.
— Спокойной ночи и удачи, — шепчет Джули.
Глаза подруги блестят в полутьме комнаты.
Огненная луна едва виднеется из-за туч, гремит гром. Я засыпаю, глядя на луну и сжимая в руке папин платок.
Комната плывёт, обретая всё более ясные очертания.
И вот я уже сижу за столом в нашем родовом особняке в своей комнате и старательно выписываю символы древнего драконьего языка. Они сложные и витиеватые, но я занимаюсь уже почти полгода, поэтому вполне могу читать по слогам и писать, пусть и с небольшими ошибками. Нам — дракорианцам — тяжело даётся древний язык, хоть отчасти он и похож на тот, который используем мы сами.
— Сестрёнка, как насчёт почитать вслух в библиотеке? Я тебя жду! — доносится приглушённый голос сводной сестры Лины, когда она проносится мимо по коридору. Спешит на первый этаж.
— Буду через десять минут! — кричу я в ответ.
Так… ещё немного…
Последний штрих.
Я щурюсь, выводя самый сложный иероглиф. На улице уже темно, а лампа почему-то едва светит. И вдруг дверь в мою комнату отворяется, отвлекая меня.
— Ах! — разочарованно выдыхаю я.
Рука съезжает и теперь на безупречно белом холсте с такими же безупречными символами красуется клякса.
Я поворачиваюсь и замираю. Перьевая ручка едва не выпадает из рук. Папа заходит в комнату и ласково кладёт руку мне на плечо. Почему-то складывается ощущение, что мы не виделись так давно. Что я безумно скучала, хотя я точно знаю, что он уехал в обед по делам, и вот теперь вернулся ночью.
— Почти идеально, — хвалит он.
Его голос всё такой же глубокий и бархатный, а взгляд уверенный. На нём тот же строгий костюм, который и был на нём, когда…
Когда что?
Мысль ускользает. Кажется, будто должно случится что-то дурное. Будто весь мир замер в ожидании этого. Но я не могу понять, что именно.
— Как дела, папочка? — я встаю и начинаю аккуратно складывать листки с письмом в папку.
— Бывало и получше, но не забивай голову, дочка.
Я поворачиваюсь, вопросительно глядя на отца.
— Кое кто наворотил дел, а я должен разгребать. Но меня этим уже не удивить, сама знаешь. Так что не волнуйся.
Я понимаю, что несмотря на слова, отец действительно чем-то обеспокоен.
— Это ты про кого? — я хмурюсь, забывая про то, что нужно скорее закрыть банку с чернилами, а то засохнет.
— Твой дядя Оскар, Дея, — отец проводит рукой по волосам.
В его взгляде появляется незнакомый мне огонь. Я понимаю, что отец очень сильно зол и нервничает. Но не хочет показывать это мне, не хочет волновать. Мне сложно представить, что могло случится. Я никогда не видела папу таким. Он всегда собран, спокоен и уверен в себе и своих силах.
— А что с дядей? — мой голос звучит неестественно и тонко, нервозность отца передаётся и мне.
— Поговорим завтра, ладно? — папа наклоняется и целует меня в макушку. — Я тебе позже расскажу.
Поддавшись порыву, я делаю шаг вперёд и обнимаю папу так крепко, как только могу. Сжимаю руками изо всех сил. Почему-то на глаза наворачиваются слёзы.
Он смеётся, обнимая меня в ответ. Поднимаю голову и вижу, как его взгляд теплеет, и сама улыбаюсь.
— Чтобы ни случилось — семья это главное. Семья — всё, что у нас есть, — говорит отец.
Мне кажется, он говорит это не сколько мне, сколько себе.
— Да, папочка. Я люблю тебя.
— И я люблю тебя. Спокойной ночи.
Я киваю, глядя в спину удаляющегося из комнаты отца. Слышу, как скрипит ступенька, которую никак не починят, когда он спускается на первый этаж. Надо бы и мне поспешить, Лина ждёт. Мы с ней частенько перед сном читаем друг другу вслух в библиотеке.
Быстро прячу письменные принадлежности, беру салфетку и принимаюсь вытирать пальцы, испачканные чернилами.
Вдруг снизу слышится какой-то звон. Как будто что-то разбили. Может, мачеха что-то уронила? Я не обращаю внимание, продолжая вытирать пальцы. Чернила так въелись, что не ототрёшь.
Слышу голоса, кто-то разговаривает на повышенных тонах. А затем характерный треск магии и женский визг.
Салфетка падает у меня из рук, внутри всё холодеет, я выбегаю из комнаты, едва не спотыкаясь. Бегу к лестнице, руки дрожат, ноги будто ватные. Прямо на лестнице сталкиваюсь с мачехой, она прижимает к себе Лину, у которой по щекам текут слёзы.
— Пошла с дороги! — кричит мачеха, грубо отталкивая меня.
— Что происходит? — я едва не падаю, успеваю схватиться за перила.
Сина никогда себе не позволял так вести себя со мной, но сейчас у неё на лице застыла гримаса ужаса.
— Дея, бежим с нами ко второй лестнице для прислуги, нужно выбираться из дома. Там…
Сводная сестра не успевает договорить, потому что мачеха просто утягивает её прочь.
— Папа! — мой голос звенит от напряжения.
Ответа нет, в воздухе начинает пахнуть гарью. Будто кто-то разжёг огонь. Может, начался пожар, а папочка где-то там?
Я бросаюсь вниз по лестнице, забегаю в малый зал, толкаю дверь и…
Замираю на пороге, жадно хватая ртом горячий воздух. Меня бросает в дрожь, волосы начинают электризоваться, будто концентрация магии в комнате настолько высока, что сейчас просто всё взлетит на воздух.
Гостиная пылает, горит занавеска, диван, кресло, даже фортепьяно сестры. И посреди этого ожившего кошмара я вижу отца, лежащего на спине. Раскинувшего руки и недвижимого. Над ним стоит высокий мужчина с длинными чёрными волосами. И он — огонь. Его руки пылают, его фигура вся будто соткана из языков пламени.
— Отойди от него! — мой тонкий девчачий голос дрожит от гнева и охватившего меня ужаса за отца.
Я без страха бросаюсь вперёд, но внезапно на моём пути возникает буквально стена из огня. Я инстинктивно выставляю перед собой руку, её обжигает, и я шиплю от боли, подаваясь назад.
Мужчина оборачивается, и я вижу, что он совсем молод. Ему лет двадцать, черты лица кажутся знакомыми. Но сейчас они искажены такой яростью, что мне хочется попятится.
— Кто ты такой? Что ты сделал с папой? Чудовище!
Слова сами вылетают из моего рта, слёзы текут по щекам. Я смотрю в красные глаза, в которых пляшут золотые искры. Не понимаю, что мне делать, как быть? Я просто не могу бросить отца!
Я хватаю подушку и начинаю бить ею по огню, разделяющему меня и папу, но пламя будто лишь сильнее разгорается. Из горла вырывается кашель.
Я вижу, как этот огромный монстр поднимает папу за горло над полом.
Раздаётся дикий и нечеловеческий визг, я лишь спустя несколько мгновений понимаю, что это кричу я. Абсолютно беспомощная. Мне остаётся лишь наблюдать, как чудовище бросает папу в сторону, любимый костюм папы начинает тлеть, скоро огонь доберётся и до него.
А монстр разворачивается ко мне. Между нами стена огня, но он проходит её без каких-либо усилий. Языки пламени лижут его ноги, как верные псы.
Его лицо…
Это Майрок из рода Флеймов, я видела его несколько раз в жизни. С ужасом понимаю, что когда-то даже смотрела на него с тем самым девчачьим интересом, который возникает, когда ты начинаешь взрослеть и тебе начинают нравиться взрослые парни.
Сейчас же я преисполнена ненависти и боли. Кашляю, прикладывая руку ко рту, перед глазами темнеет, кажется, я задыхаюсь. То ли от отчаяния, переполняющего меня, то ли от того, что дышать уже практически нечем. Мы в самом эпицентре беспощадного пожара. Вот-вот всё сгорит дотла.
Глава 10.3
Но мне плевать на то, что я на волоске от смерти.
Я бросаюсь вперёд и начинаю молотить маленькими кулаками по груди проклятого урода, толкаю его, что-то кричу. Требую остановить огонь, убрать стену, вытащить отца. Но чудовище просто хватает меня за шкирку и волочёт прочь. В какой-то момент я вырываюсь, бросаюсь обратно, но спотыкаюсь, падаю и ударяюсь головой об угол тумбы. Мир меркнет.
Я открываю глаза, хватая ртом воздух.
— Дея! Дея! Ты кричала! — Джули смотрит прямо на меня, в её глазах плещется тревога. — Я думала тебе приснится истинный, что случилось? Я напортачила с зельем? Извини!
Я в Пиках. Снова в Пиках. Мне больше не тринадцать. Мне двадцать, я Медея Найт. Мне двадцать.
— Всё в порядке, — мой голос хриплый и звучит надрывно, я приподнимаюсь: — Дай мне минутку, ладно?
— Ладно, — отзывается Джули.
Она подаётся назад и перебирается на свою кровать. Глядит с тревогой.
Я сажусь и прижимаю руку к груди. Сердце неистово лупит по грудной клетке. Я хватаю ртом воздух. Вытаскиваю вторую руку из-под одеяла. Маленький шрам всё ещё там. Тонкая линия ожога.
После той ночи меня нашли у дома, пожар потушили. Отца вытащили, он не успел обгореть, и сказали, что он был убит магией, а не пожаром.
А я оказалась в больнице. На руке был уродливый большой шрам после того, как я коснулась стены огня. Ожог лечили магически, потом пытались свести шрам, но он так до конца и не прошёл. Осталась маленькая тонкая полоска на внутренней стороне руки.
Жестокое напоминание о той ночи.
Этот сон снился мне бессчетное количество раз. Каждую ночь после того рокового дня.
Чувство вины привычно вгрызается в глотку. Я должна была что-то сделать! Должна! Будь я сильнее, пробудись моя сила пока ещё отец был жив, я бы дала отпор Майроку. Спасла бы папу…
Глупости.
Сейчас, зная Майрока, я понимаю, что ничего бы не смогла сделать. Он слишком силён.
Странно, но раньше я плохо помнила тот день, потому что была в шоке, в память врезались лишь основные моменты. И сон толком не запоминалcz. Со мной оставались лишь неясные ужасные образы. А сейчас я помню всё куда отчётливее. Будто всё было вчера.
Я мысленно перебираю в голове события, раскладывая по полочкам. Гоню прочь снова охвативший меня страх перед Майроком.
Странным мне кажется разговор про дядю Оскара. Раньше мне такое не снилось. Могла ли я забыть, оставив лишь те воспоминания, которые показались мне самыми значимыми? Или это лишь игра моего воображения?