— Что, понравилась? — добродушно спросил Кирилл. — Садись пить кофе. Тебе со сливками?
— Все равно. Откуда у вас фотография?
Он уловил в моем голосе возмущение и усмехнулся.
— Ты что, ее знаешь?
— Это мамина фотография, — буркнул я.
— Воистину тесен мир! Выходит, это ваша жена, Андрей Николаевич? — обратился он к отцу. Голос его теперь звучал напряженно.
— Бывшая жена, — просто ответил отец, мельком взглянув на фотографию.
— А-а, вот оно что!.. Интересный человек. Жаль, что мы с ней откровенно разговорились лишь накануне моего отъезда в Новосибирск. Фотографию она прислала в письме… по моей просьбе. Там славная надпись на обороте, прочти, Андрей.
Он протянул мне карточку, и я, поколебавшись, взял ее и прочел вслух: «Личность определяется тем, что у нее можно отнять. Никогда у Вас не отнимешь свободы мысли, нравственного максимализма, принципиальности и мужества. Как Вы блистательно доказали, что и один в поле воин!
Дорогой Кирилл Георгиевич, если взгрустнется, если понадобится друг — позовите. Откликнусь. Ксения Болдырева».
Я повернул открытку, даты почему-то не было. Все смотрели на меня.
— Откликнулась? — насмешливо как-то поинтересовался Виталий.
У меня сжались кулаки. Не любил я этого парня!..
— Ты пришел петь, пианино перед тобой, — резко напомнил ему Женя.
Виталий налил кофе и стал медленно цедить — именно не пить, а цедить.
— Если не секрет, что это за история насчет и «один в поле воин»? — добродушно поинтересовался отец.
— Никаких секретов, Андрей Николаевич, хотя сама работа и прошла под грифом «секретно». Могу коротенько рассказать. Я работал тогда в научно-исследовательском институте (он назвал известный в Москве институт), был младшим научным сотрудником, только что защитился — ожидалась для меня вакансия. Но я увлекся одной интереснейшей идеей где-то на стыке физики и физиологии. Сумел увлечь ею товарищей по лаборатории. Однако начальство нас не только не поддержало, а навязало совсем другую тематику. Директор любил для своих сотрудников что-нибудь попроще: надежнее и скорее. Мелкотемье ужасное, там и работы-то, если взяться, недель на шесть, а отнюдь не на год. Товарищи уговорили меня не связываться, а посвятить плановой работе понедельник, остальные дни недели — нашей идее. «Твоей идее», как говорили они. Так вот, моя идея оказалась очень трудной в реализации. Крайне трудной. Скоро нас осталось трое… Остальные под благовидными предлогами уклонились. Мы работали и вечерами, без выходных. Директор как-то дознался насчет «понедельника», устроил нам бучу: «Вечера меня не касаются, но на работе будете делать лишь запланированную тему».
Пришлось работать еще и ночами… Один из моих товарищей заболел — язва желудка. Не желал ложиться в больницу, пока не закончим работу. Не прощу себе никогда, что не настоял. Его увезла «скорая помощь», когда наша работа была закончена. Он умер на операционном столе… мой лучший друг. А затем началась клоунада. Вы понимаете, в чем дело? Работу сделали младшие научные сотрудники. Представить нашу работу пошел старший научный сотрудник. На ученом совете — уже заведующий лабораторией. В министерство поехал докладывать… директор НИИ. Наши фамилии вообще «забыли» поставить на титульном листе. Там стояло имя директора, ученого секретаря, завлабораторией и еще с полдесятка фамилий, не имеющих к этой работе ни малейшего отношения.
Работой заинтересовались ученые, работающие в области космографии, просто космонавты… Она была выдвинута на соискание Государственной премии.
Тогда я взял отпуск и посвятил его хождению по инстанциям. Я поставил своей целью, чтоб возможно большее число людей узнало об этой истории. Обошел редакции газет, побывал в министерстве, Академии наук. Даже Аркадию Райкину рассказал. И космонавтам рассказал. В общем, развил такую энергию… Представляете, какая поднялась заваруха? Я добился того, чего хотел: авторами были указаны лишь мы трое. Мы получили премию. Гриша посмертно. Директора сняли.
Между прочим, потом меня спрашивали, почему я поехал в Ленинград к Райкину, как в высшую инстанцию. Я сказал, что смех действительно «высшая инстанция». Я опасался, как бы дело не ограничилось взысканием или выговором, главное — оно должно выйти за пределы НИИ. В то время как аналогичные факты происходят и в других учреждениях. Для этого я и ходил по редакциям газет, и к Райкину ездил.
Ну, мне, как лауреату с беспокойным характером, предложили заведование лабораторией в Новосибирске. Я согласился. Там я защитил и докторскую.
— А как вы оказались в Зурбагане? — полюбопытствовал Женя.
— Институт ведь организовывал я. Именно по моему настоянию в Зурбагане, где же лучше изучать проблемы Севера, как не на самом Севере? Когда мне предложили возглавить лабораторию здесь, я с радостью согласился. Кстати, мои предки ведь из этих мест. Вот Христина знает. Наши отцы учились вместе.
— Вы сибиряк? — почему-то удивился я.
— Отец коренной. С Байкала. Родился в Сен-Маре. Потом пробился в столицу. Я родился в столице, вернулся на Байкал. Отец женился на москвичке. Я женюсь только на сибирячке.
— Хватит, Андрюша! — остановил меня отец, видя, что у меня наготове еще несколько вопросов.
— Разрешите последний вопрос, и будем слушать Виталия. Можно, Кирилл?
— Пожалуйста.
— Какая тема в науке вас интересует теперь более всего?
— Человек в экстремальных условиях. Пишу специальное исследование на эту тему. Отнюдь не популярное — сплошные формулы.
— О-о-о! — я так и подскочил. Христина пояснила ему, что я очень увлекся этой темой. Кирилл взглянул на меня благожелательно.
— Ну что же, если так, поступай к нам в институт лаборантом. Христине Даль положен лаборант, но мы не торопились, ждали подходящего.
— Спасибо, — сказал я, покраснев, — но я хочу поработать шофером.
Виталий поднял крышку пианино.
Ни поэтического, ни композиторского дара у него не было, но чужие песни он исполнял неплохо. И голос оказался приятным — чистым, выразительным, не то лирический баритон, не то драматический тенор (я их путаю всегда). Он спел несколько песен Таривердиева, Андрея Петрова, Евгения Птичкина, что-то из репертуара Булата Окуджавы и вдруг запел песню Высоцкого «Кони привередливые».
Мне приходилось слышать эту песню, записанную на диске, и, признаться, не понравилось: уж очень «утробно» басит там артист, и поэтому до меня не дошла сама душа песни. А теперь дошло полностью. Весь ее ярчайший драматизм.
Заблудившийся в жизни человек, охваченный страхом неминуемой смерти. Как он молит коней судьбы постоять хоть немного еще на краю. До какого отчаяния надо дойти, чтоб вот так сказать: «Ангелы поют такими злыми голосами».
— Виталий, ты же большой артист! — сказал я вслух, когда он допел песню.
Но Виталий не слышал. Он горько-прегорько плакал! Мы бросились к нему, но он вдруг, устыдившись своих слез, кинулся в переднюю, схватил в охапку свою одежду и исчез.
— Талантлив. Но манера исполнения типично блатная, — задумчиво сказал отец. — Почему?
Мы долго говорили о нем.
— Надо парню помочь, — решил отец. — Есть артистичность. Конечно, работа в пекарне его не удовлетворяет. Может, его возьмут в театр? Труппа далеко не укомплектована. Думаю, найдется ему место.
— Может, еще прославится как артист? — предположил я. — Только понравится ли он? Мы сами его за уголовника приняли.
— Что-нибудь придумаем. А поет он хорошо… В наших местах безусловно прославится.
Кирилл на своей машине отвез нас в пекарню. Виталий уже был там и подготавливал тесто для нового замеса. Глаза его были заплаканы.
Но, как ни странно, первым в Зурбагане прославился Алеша.
После долгой и тщательной подготовки он наконец выпек флотский хлеб. Я был у них, когда из печи вынули первые хлебы.
Алеша выбрал буханку поаппетитнее, положил на полотенце и понес его в подарок Христине. Она была очень тронута, так как знала, чем является для Алеши этот хлеб.
И хотя хлеб этот пошел в продажу под названием «флотский», он уже через неделю стал известен как «Алешин хлеб». Я сам слышал, как соседка кричала с балкона дочке: «Хлеб бери только «Алешин»! Слышишь? Если «Алешин хлеб» еще не привезли, то подожди».
А еще через недельку Алеша нашел себе второго помощника. Вернее, тот сам нашел Алешу. Случилось это так. Мы шли с моим другом по набережной Космонавтов, а за нами бежал какой-то парень и вопил:
— Косолапов! Косолапое!
Мы остановились, и парень с размаха бросился обнимать Алешу.
— Косолапов! Леша!
— Попов! Миша! Они расцеловались.
— Вместе учились, — пояснил мне Алеша.
— Ты не знаешь, какой он — Леша Косолапов, — заявил мне Миша проникновенно. — Мы его больше учителей слушались. Больше всех его любили. За то, что он добрый, умный. Ласковый, как родной брат. Всегда поможет товарищу. Я после школы больше не учился, на мебельной фабрике работал. Хорошо работал. Меня в пример ставили.
— Как ты сюда попал, Миша? — спросил Алеша, ласково положив ему руку на плечо.
Лицо Попова омрачилось.
— Да вот на БАМ приехал, но с работой не получается, не знаю, кому теперь жаловаться… куда идти, как быть.
— А зачем жаловаться? Ты работу ищешь? Тебе пока все равно какую?
— Ну да…
— Иди ко мне в пекарню. Будешь моим помощником.
— Твоим… помощником?! Ура!
От радости Попов сорвал с головы кепку и подбросил ее в воздух.
Я представил, как будет реагировать на нового жильца Женя, и невольно улыбнулся. Но, к моему удивлению, Попов в жилье не нуждался.
— Квартира у меня уже есть, — гордо сообщил он. — Нашел одну старушку. То есть она меня нашла. Сама предложила квартиру, согласилась подождать с оплатой, пока я устроюсь на работу. Хорошая старушка. У нее здесь собственный домик и немая внучка. Такая хорошая девушка, — только молчит и улыбается. Добрая, отзывчивая.
Алеша тут же повел Попова оформляться на работу в пекарню.