— Этой темой увлекся и Кирилл Георгиевич.
— У Кирилла Дроздова в науке лишь одно требование: «Нет уж, позвольте мне, как ученому, делать то, что я хочу».
— Разве это плохо?
— Отнюдь нет. У меня лично такое же требование к кинематографу. Просто это уже другая тема. Болдырев будет фигурировать в фильме как директор института «Проблемы Севера», Кирилл как заведующий лабораторией, а вы как научный работник. Я надеюсь, вы поможете мне найти главных героев фильма, тех, кто созидает в этих условиях.
— Конечно. Располагайте мною и моим временем, сколько понадобится.
— Вот и хорошо. Спасибо! Вы уведомите меня, когда выедете на мостостроительство или другой какой объект.
— Андрюша скажет. Без него я не выезжаю.
Они вежливо попрощались.
В последующие дни я всюду сопровождал маму и Таню. Иногда они тотчас приступали к съемкам, иногда ограничивались предварительными разговорами. У них была своя машина.
Эти две женщины — режиссер и оператор — понимали друг друга с полуслова, даже, казалось, с одного взгляда.
Вечером мама все гнала меня на каток, так как она привезла мне мои коньки, но меня на каток отчего-то совсем не тянуло — даже удивительно, если вдуматься. В свободное время я писал маслом на холсте.
Маме мои картины очень нравились, она нашла их современными и даже более чем современными: «Будто они переброшены к нам из Будущего», — сказала она как-то раз.
Мама, наверно, преувеличивала, но мне было приятно это слышать от нее.
Глава девятаяУДАР
Мела поземка, ночь скрыла небо, я изрядно продрог, пока дошел до пекарни. Мне открыл Миша.
— У нас такое делается, — шепнул он мне расстроенно.
Вот что я увидел… Упав головой на стол, безнадежно и горько рыдала Христина. Возле нее растерянно переминался Алеша. Женя, как был в оленьей полудошке (купил по случаю, и она ужасно лезла), только пыжиковую шапку снял, сидел на стуле насупившись и вздыхал.
У меня похолодело под ложечкой, я тоже остановился, не раздеваясь.
— Что случилось? — спросил я, переводя взгляд с одного на другого.
— Мне дали двухкомнатную квартиру в новом доме, — сумрачно ответил Женя.
Я сразу понял ситуацию. Двухкомнатная квартира со всеми удобствами в только что отстроенном доме, безусловно, лучше, чем старенькая мансарда над пекарней, как было обещано вначале.
Но это означало одно: мансарда не освобождается, то есть Христина остается в ней жить, значит, не выходит замуж и не переезжает к своему мужу — моему отцу.
Свадьба не состоится. Понятно почему: приехала жена.
— Все! Все!.. Конец! — всхлипывала Христина. — Я предчувствовала — что-нибудь помешает. Разве бывает такое огромное счастье? Ему казалось, что он меня любит… просто казалось. Когда мужчина так долго один и на пути… молодая женщина, которая так преданна… так любит. Но Андрей Николаевич однолюб. Всю жизнь ее одну любил. Она вдруг приехала, и Андрей Николаевич все простил. Понял, что любил всю жизнь только ее одну, свою жену. Оттого больше и не женился. Всегда был один. Она вдвое старше меня, а для него она самая молодая, самая красивая, потому что… любит. Как же я буду теперь жить? Как жить?..
И Христина заплакала еще горше..
Надо было бы успокоить, утешить ее, но как, если каждый из нас сознавал, что она права. Я знал это с первого дня: приехала мама, и все пошло по её сценарию.
И все-таки я первый нашелся.
— Христина, слушай меня. Потерпи немного, не отчаивайся, кончится мамина командировка, снимут фильм, киношники уедут, и все пойдет по-старому. — Мама не останется ведь жить в Зурбагане, а папа не переедет обратно в Москву.
— Мы все будем на твоей свадьбе слушать новую песню Жени, — сказал тихо Алеша, — потерпи немного.
— Немного? — Христина истерически рассмеялась. — Ксения Филипповна сама сказала мне, что съемки фильма продлятся не менее года. А если он будет двухсерийным, то и два… или три. БАМ растянулся от Лены до Амура, почему же она приехала именно сюда! Андрейка написал ей, что папа женится, вот она сразу и приехала. Из-за Андрея Николаевича она приехала… И больше не расстанутся они никогда.
Андрея Николаевича давно уже приглашали работать в Москву… Теперь он согласится.
Я тихонько спросил, когда приезжают Маргарита с Аленкой.
— Завтра, — шепнул Женя, оглянувшись на задумавшуюся Христину.
Вообще беседа не вязалась, и я, посидев немного, попрощался. Алеша меня не удерживал. Вид у него был утомленный и подавленный.
Какой-нибудь эгоист на его месте, любя Христину, только бы радовался, что свадьба не состоится. Не таков был Алеша. Для него любить — значит желать счастья ей, пусть с другим.
Когда я вышел на улицу, ветер чуть не сшиб меня с ног — холодный, колючий, резкий. Я от души обрадовался, когда добрался до дома.
В вестибюле я хорошо отряхнулся, обмел снег с башмаков и, не торопясь, поднялся на третий этаж. У меня был теперь свой ключ.
Дверь, правда, не скрипела, но только взволнованным, громким разговором родителей можно объяснить то, что они не слышали, как я вошел.
А я… меня просто стеганула, как плетью, мамина фраза, и я застыл посреди передней…
— Но почему… почему ты принял Андрейку как сына? Не понимаю. Ведь перед всеми признал его за сына. Все так и думают, что ты его отец. Для чего это? Объясни хоть мне…
__ Черт побери! Если бы ты видела его глаза в тот момент…
Сказать, что никакой он мне не сын — это было бы все равно что ударить его по лицу, плюнуть ему в душу. Я этого не смог бы сделать никогда, уволь! А вот почему ты проводила его ко мне, даже денег дала на дорогу… А обидеть парнишку я просто не смог,
Мама фыркнула:
— Вот она, мужская логика! Сначала бросает жену из-за этого самого несчастного ребенка (как же, это не его сын!), а шестнадцать лет спустя признает этого же самого ребенка своим сыном. Больше того, искренно привязывается к нему. Логика! Все эти годы я думала: если бы я не оставила ребенка, ты был бы со мной.
— Только не это! — испуганно вскричал отец (значит, не отец?!). — Если бы ты как-то подготовила меня к случившемуся. Написала бы об этом художнике. О ребенке. А то ведь ни слова. Я скитался по горам и тайге с теодолитом… Среди товарищей по работе были и женщины. Но я хранил тебе верность. Попросту помнил всегда, что я женат, что в Москве меня ждешь ты!.. Два года не видел тебя, но был чист перед тобой, потому что любил…
— Но в художника Никольского я тогда влюбилась, да еще как! Видишь ли. Я уж очень тосковала по тебе. Нестерпимо! А он, представь, очень похож на тебя. Ну, словно твой младший брат. Мы стали видеться почти каждый день. Он очень любил меня. А ты так далеко…
— Он знал, что Андрей его сын?
— Разумеется!
— Почему вы не поженились, когда мы с тобой развелись?
— Он стал уже пить. Его упорно не признавали как художника. За непохожесть, видимо.
— Ксения… Тебе не было его жаль, когда он катился вниз?
— Было жаль. Но я не терплю пьяниц и неудачников.
— И он знал, что Андрюша его сын!..
— Я просила его не говорить мальчику. Он согласился, что отец первопроходец и геолог представляет более яркий пример для подражания, чем спившийся художник. Перед смертью Евгения я по его просьбе приводила Андрюшу к нему в больницу проститься.
— Никольский… В Москве сейчас организована выставка его картин?
— Да. И очень хорошая пресса. При жизни его ни разу не порадовали, — подтвердила мама. — Подожди, кто-то вошел. Андрюша, ты?
— Где коньки? — спросил я хрипло. Но я знал, где коньки, и в следующую минуту уже доставал их из встроенного шкафчика.
Мама вышла в переднюю и шарила выключатель.
— Иду на каток, — сказал я и выскочил на лестницу как раз тогда, когда мама зажгла в передней свет.
Я быстро поднялся на следующий этаж, и вовремя: на площадку выбежал Болдырев.
— Андрюша! — позвал он испуганно. — Андрюша!
Он перегнулся через перила, удивленный моим быстрым исчезновением, постоял, осмотрелся, но вверх посмотреть не догадался.
— Андрюшка мой… — протянул он уже тихо и вернулся в квартиру.
Самый добрый человек, которого я встречал в своей жизни! Он мог быть моим отцом… Впрочем, тогда это уже был бы не я, а кто-то другой — лучше, наверное.
Я вышел на улицу. В ночь. В снег. Не знал я, куда мне идти, где ночевать. Где ночевать? Ни за что на свете не вернусь я к этому чужому, как оказалось, человеку, чтоб воспользоваться его добротой.
«Если бы ты видела его глаза… Не смог обидеть парнишку» и принял за родного сына.
А ведь вначале я ему был определенно неприятен, я же чувствовал это. Я должен был понять, догадаться сам. Какой же я, однако, дурак!
Чего бы ради мама повезла меня прощаться к умирающему Никольскому, которого знать не хотела столько лет. А мама перед ним виновата. Как это славно сказано у Сент-Экзюпери: «Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил». А мама, волевая и сильная, приручила Евгения Никольского, а потом не захотела его знать за то, что он слаб.
Зачем она не сказала мне, кто мой настоящий отец, может, я сумел бы помочь ему. Не знаю как, но помог бы.
Отчего он пил? Может, ему не хватало душевного тепла, или признания, или он чувствовал себя одиноким среди людей?
Я бы не стал заниматься спортом — тратить столько времени, — я бы лучше попытался спасти того, кто дал мне жизнь, чьи гены во мне. А я… Даже теперь, зная, кто мой отец, Андрея Николаевича люблю больше, потому что полюбил его, привык считать отцом. А он не отец мне совсем. Он только из жалости… «Если бы ты видела его глаза в тот момент». То есть мои глаза, когда я пришел к нему в гостиницу. Как же я был жалок, наверно. Ох!
Поземка мела все сильнее, а я не знал, куда мне идти ночевать. К Алеше не мог из-за Христины. Пришлось бы всем рассказывать, что он мне не отец — сейчас я еще не мог говорить об этом. Только не хватало расплакаться. Они черт знает что могли подумать. Нет. Нет.