Мы сели с сторонке. Вид у нее был расстроенный, лицо в пятнах, как Всегда, когда она волновалась.
— Объясни, что делается? — попросил я.
— Ну, насчет тебя… Эта Христина, твой шеф, так сказать, заявила, что не может с тобой работать… попросила замены. Ей дали какого-то парня, которого она будет лечить.
— Виталия Сикорского. Почему она… Я же не плохо работал…
Христина была довольна.
— Ты слишком похож на Андрея Николаевича. Ей это тяжело. Психологически можно понять, мы же интеллигентные люди. А нам как раз нужен такой парень, как ты. Ну, я и попросила. Извини, что не поговорила сначала с тобой. Не успела. И… я думала, ты будешь рад поработать со мной.
— Я рад. Меня шофером зачислили?
— Ассистентом к оператору Татьяне Авессаломовой — нам чаще придется на вертолете вылетать, ну, по совместительству шофером, когда выезд на машине.
— Ассистент к оператору?
— Да. Она тебе поможет, славная девочка. Изучишь съемочную аппаратуру, марки пленок, особенности режимных съемок, научишься заряжать и чистить камеру. Таня просила у меня разрешения сделать самостоятельно одну-две короткометражки, поможешь ей. Андрей, ну что ты так смотришь, ведь это интереснейшая работа. В жизни знания эти ой как пригодятся. Ты мечтал о путешествиях. В наше время каждый путешественник должен быть и кинооператором.
— Мама…
— Ну… спрашивай, не бойся.
— Мама, когда ты собираешься выходить замуж? Мама рассмеялась и чмокнула меня в щеку.
— Не так поставлен вопрос, Андрей. Просто я вернулась к своему мужу. Как-нибудь на днях забежим с ним в загс, когда не будет народа, и восстановим наш брак юридически. Ты даже просиял? Так его любишь?
— Люблю его. Я боялся, что ты выйдешь замуж за Кирилла.
— А что — интересный мужчина! Христину бы за него выдать — какая бы чудесная пара была!
— Тоже мне, сваха. Мама, у Андрея Николаевича неприятности?
— И крупные. Кто-то заявление на него в ЦК написал.
— Анонимку?
— Нет. Но фамилию пока не говорят. Так все переврано, перекручено, дана не та окраска. Требуют снятия Андрея с поста директора НИИ. И эту… секретаря райкома, Виринею. Ты пока не приходи к нам — звони, если понадоблюсь. А сейчас иди, наш бухгалтер оформит тебя ассистентом оператора.
Я понял, что мама кого-то ждет вечером… Наверное, секретаря обкома.
Оформился на работу по совместительству. Спросил, где Таня.
Она куда-то выехала. До завтра я был свободен. Пошел домой.
Виталий собирался в рейс, роняя вещи и уныло бормоча что-то себе под нос. Это я сегодня должен был выехать с Христиной на Вечный Порог и другие объекты, которые мы с ней регулярно (раз в квартал) объезжали. Я присел на стул и спросил, почему нет на работе Миши и Нюры.
— Видишь, печка холодная — сломалась, — объяснил Виталий. — Обещали завтра с утра прислать печника. Пусть отдохнут, рад за них. А мне, поверишь, жить не хочется.
— Что ты все ноешь? Работа у тебя интересная, я ее с удовольствием делал.
По тому, как он вдруг испуганно съежился, я понял, что вошла Христина. Она была уже готова — в шубке и меховой шапочке. Я повернулся и посмотрел прямо в ее синие глаза: мне-то нечего было стыдиться… Так… Она опустила ресницы. То-то же, дорогая, не я перед тобой виноват, а ты передо мной. Я все еще продолжал на нее смотреть, когда она, неожиданно для самой себя, сказала:
— Ты не сердись на меня, Андрюша!..
— Я не сержусь. Но и вы должны понять… Мама просто вернулась к мужу.
— Просто вернулась. Действительно, прост о… А зачем она его бросила?
— Но ведь мама никогда его не бросала. Она была виновата перед ним… Могла бы легко скрыть свою вину… Она этого не сделала… И не солгала ему… Он не простил и ушел. Не она, а он… он… Разве так трудно понять? Вот… Мама всегда удивлялась, почему я на него так похож… когда он мне не отец…
— А теперь он простил ее?
— Он с е б е никак не может простить, Христина.
— Понятно… Потому что полюбил тебя, как родного сына. Вот где ирония судьбы. Надо же!..
Я нерешительно смотрел на нее. Христина поняла меня.»
— Не беспокойся, я никому не расскажу, я скрытная, а это их дело. До свидания, Андрюша.
Христина быстро подошла и поцеловала меня в щеку. Вошедший Виталий от души удивился.
— А меня? — сказал он, улыбаясь.
— Когда бросишь выпивать. Послезавтра вернемся, — сказала мне Христина, — мы только до ближайшего поселка «Вагончики». Надо их взять на медицинский учет.
Виталий вышел, взглянув на меня. Кажется, он просил о помощи. Ладно.
— Слушай, Христина, — сказал я, меняя тему разговора. — Я насчет Виталия… Никакой он не алкоголик, он же может не пить. Он просто боится. Панически боится жизни, людей, самого себя, одиночества, боится призраков, которые ему могут привидеться. Когда в голове зашумит, а рядом веселая компания, ему становится не так страшно. Больше всего он боится Байкала, так жестоко расправившегося с его приятелями. Вбил себе в голову, что Байкал еще до него доберется. Бедный малый!
Его не от алкоголизма надо лечить, а от депрессии… Прости, что вмешиваюсь не в свое дело. Но я знаю Виталия больше,
чем ты…
Я думал, что Христина рассердится за мое вмешательство, но она сказала (так серьезно), что подумает над моими словами.
Они уехали, а я лег на кровать и дочитал новый фантастический роман Клифорда Саймака на английском языке, который мне привезла мама (боится, что я забуду английский).
Вечером на меня напала тоска, что со мной бывает крайне редко. Я еще ни разу не оставался в пекарне один… Нет, не то чтоб боялся — это чепуха на постном масле, дома в Москве я часто проводил вечера с книгами. Но как-то все складывалось… По приезде в Зурбаган у меня образовался свой круг близких друзей, и вот на них всех надвигалась беда — та или иная.
Какие-то наговоры на отца. Христине грозило одиночество: вряд ли она выйдет замуж без любви. Даже у Виталия было неблагополучно — он от нас скрывает, что его гнетет. Даже сильный, яркий, талантливый Кирилл, видимо, был одинок. Зачем мама давала ему ту телеграмму? Видно, забыла отца, а когда встретила — все началось снова.
А Женя заплакал, когда узнал о смерти первой жены, матери его ребенка.
Ну, а я… Я был чем-то недоволен в себе, какая-то неудовлетворенность меня грызла… Бросил спорт… Свое фигурное катание. Нет, я не раскаивался, что бросил: менять партнершу, да еще и тренера у меня бы не хватило силы духа. А с Чешковым я больше работать не мог. У меня хватит своей силы воли, и подавлять ее я никому не позволю.
Мучит меня другое: какая-то неосознанная тоска. Следовало бы махнуть куда-нибудь подальше на север, где действительно экстремальные условия, но в настоящее время я не мог: у дорогих мне людей были неприятности, а может, и беда. Я походил по комнате — поскрипывали доски — и вдруг решил сходить к Мише. Посмотреть, как он живет, познакомиться с этой тетей Фленой. Он давно меня приглашал к себе.
Я знал, где он живет, и, не задумываясь, отправился к нему. Бревенчатый дом тети Флены нашел без труда — над самым Байкалом. Отперла мне сама тетя Флена. Я сразу узнал ее по описанию Миши. Высокая, статная, лицо почти без морщин, с молодыми, ясными глазами. Ей было за семьдесят лет, но никто не звал ее бабушкой. Только и было в ней старого, что руки — изработанные, с припухшими суставами. На ней был синий сарафан в горошек и светлая кофточка. Белый накрахмаленный платочек прикрывал черные волосы.
Тетя Флена встретила меня как родного. Разохалась, что Миша с Нюрой ушли, «как на грех», в кино, заверила, что они скоро придут, и уговорила раздеться и подождать их.
— Как раз пельмени делаю, поешь. Проходи-ка в зало и там подожди.
Я пошел в «зало»… споткнулся и сел на первый попавшийся стул. На лежанке, накрытой украинским рядном, сидела молодая, сильно загорелая сероглазая женщина в брюках и тонком белом свитере, туго обтягивающем грудь. На шее ее висел кулон из зеленого уральского камня.
Она молчит, молчу и я. Смотрю на нее во все глаза, она тоже смотрит на меня. Поздоровался я, когда вошел, или сразу как бы обалдел, совершенно не помню. Молчание становится невыносимым, но все слова у меня выскочили из головы, словно я забыл русский язык. Никогда еще не чувствовал себя таким идиотом.
К довершению всего я почувствовал, что краснею, и решил идти на кухню помочь тете Флене лепить пельмени, но куда там, ноги у меня словно приросли, и я не мог шевельнуться. Отродясь со мною такого не было. К женщинам я довольно равнодушен, может, всегда был слишком занят — учеба, тренировки. Моей партнершей была Марина, еще ребенок. Ни одна из девчонок в школе мне не нравилась.
А теперь, увидев эту незнакомую женщину, я был, что называется, сражен наповал.
Что со мной случилось? Итак, я молча смотрел на нее. Она вовсе не была красавицей. Глубоко посаженные яркие серые глаза; свежие, как у детей, губы, пожалуй, толстоваты; ресницы у нее были длинные, темные — позавидовала бы любая артистка. Волосы каштановые, блестящие, подстриженные по последней моде. Удивительно хороши у нее были руки: узкие, с длинными пальцами, ногти блестящие, розовые, без малейших следов лака.
Не знаю, сколько бы мы с ней смотрели так друг на друга (я — пылко, она — спокойно), если бы вдруг кто-то, как сумасшедший, не затарабанил в дверь. Впрочем, ни она, ни я даже не шевельнулись.
Гость уже тарабанил в окно, потом стал орать во все горло:
— Таиска! Таиска!
«Таиска» только глаза на мгновение закрыла и сжала рот. Минуту спустя «гость» предстал на пороге собственной персоной.
Это был высокий, широкоплечий красавец, здоровый и горластый. Да, он был красив и самоуверен, но как-то сумрачен. Большие стального оттенка глаза смотрели властно и хмуро. Театральный режиссер сказал бы о нем: «прирожденный Петруччио».
Сначала он меня не заметил.
— Таиска, сейчас же марш домой! — скомандовал он.
— Нет, Вася, я совсем ушла от тебя, — мягко сказала она.