Мама с Таней побледнели, как бумага, но и возгласа не издали: боялись помешать мне. Огромные льдины яростно, словно допотопные чудовища, наползали друг на друга.
До сих пор не понимаю, как я не разбил машину. Остановил, когда вывел на твердую землю.
Женщины поспешили выйти. Ожидал истерики, а они… стали восторгаться пейзажем.
Немало шоферов погибли на этих скользких поворотах из-за неисправности тормозов, трансмиссии, рулевого управления. Каким-то чудом меня это миновало («кому суждено утонуть, того не повесят», говорит старинная пословица), но я понял одно: управлять автомобилем нисколько не легче, чем самолетом или кораблем. Так уж лучше водить самолет или космический корабль.
У меня редкая мать. Умница, красивая, добрая, талантливая, да еще антидушечка!
А отец… Милый Андрей Николаевич. Как его уважают сибиряки и любят.
Не мудрствуя лукаво, надо быть в жизни такими, как они, как тот же Кирилл, чуждый всякого карьеризма и расчета.
Мама приехала искать здесь людей из будущего, редких и прекрасных, сияющих, как солнечные блики на коре дерева. А она сама, ее муж, друзья и есть люди будущего. Даже мой родной отец Евгений Никольский… Пусть он оказался хрупок духом и не смог простить и примириться с непризнанием, но он много трудился, размышлял, мечтал. Создать столько полотен!.. Теперь же в Москве большая выставка его картин, этюдов-эскизов. Тот критик, что не желал писать о нем рецензии, утверждая — «он же не в фокусе», и он теперь вынужден признать его труд посмертно и сказать: картины Никольского так чисты и одухотворенны, так необычны, словно пришли к нам из Будущего.
Теперь Никольский в фокусе… после смерти. Бедный отец мой!
Я вдруг вспомнил одного шофера с нашей автобазы. Он ездил по тем же дорогам, что и я (других-то еще не настроили), попадал в те же пургу, дождь, гололед и сказал, увольняясь: «Хватит, дураков нет, ишачить в таких условиях я больше не могу». Он уехал. Бежал от трудностей… А мне почему-то кажется, что настоящих трудностей я так и не дождался. Почему? И вдруг, поняв, я зашелся смехом, затыкая себе ладонью рот, чтоб не будить никого. Мой милейший тренер Чешков!.. Готовя нас к международным соревнованиям, он создал нам с Мариной поистине экстремальные условия. Ну да, в этом все дело. Мне после его тренировок (под открытым небом в любую погоду) все кажется под силу.
Тому парню, что бежал от трудностей, пройти бы курс тренировок у Чешкова.
Ну, что же, кажется, и ему я должен сказать спасибо. Но не за Марину. И конечно, Чешков отнюдь не человек из Будущего, с которого надо брать пример.
Я вытащил из кармана последнее письмо Маринки и записку мамы в запечатанном конверте, которую она мне сунула уже на аэродроме: «Прочтешь, когда почувствуешь себя одиноким…» Я еще не почувствовал, но любопытство взяло верх, и я прочел.
Вот что писала мама:
«Милый сын мой, Андрюша! Прости, что я тебя не сразу поняла, а должна была бы… но после раздумья поняла: ты — художник! Ты родился художником, унаследовав талант от родного отца (вину перед ним я буду ощущать всю свою оставшуюся жизнь).
Возможно, из тебя выйдет более крупный художник… Меня смущает, что едешь ты учиться отнюдь не в художественный институт. Но может, так и надо?..
Ты прошел такую закалку у Чешкова, после которой работу в экстремальных условиях принял как что-то самое обычное («Как работается, сынок?» — «Нормально»), и это все оказалось так надо.
Ты знаешь, я верю в тебя, сын. Может, ты захочешь стать космонавтом. И в это верю — станешь!
Я никогда не увлекалась фантастикой, но я верю, что ты, если захочешь крепко, будешь еще работать на Луне или на Марсе.
Или полетишь в звездном корабле на один из спутников Юпитера. Всему верю, потому что однажды ошиблась в тебе: признаюсь, думала, что ты не выдержишь в Забайкалье, сбежишь.
А ты не только не сбежал, но заслужил в свои семнадцать лет уважение таких людей, как Виринея Егоровна, Кузькин, Алеша, Кирилл Дроздов, Христина и твои товарищи шоферы.
Желаю тебе радости. Пусть сбудется твоя самая заветная мечта!.. Целую крепко, твоя мама».
Славная моя мама, милая антидушечка. С мамой мне повезло. А перед отцом я тоже чувствую себя виноватым. Интересно, чувствуют ли себя виноватыми те, кто не пожелал его признать при жизни?
А вот что писала Маринка:
«Дорогой Андрей! Спасибо за твое доброе письмо. Читаю его и перечитываю. Дала его прочесть и маме, и дяде, и девчонкам. Ведь в письме не было ничего такого особенного, чего нельзя было бы прочесть всем.
Какие там в Зурбагане интересные люди. Хотелось бы мне познакомиться с Кириллом Дроздовым. А сколько лет Таисии Константиновне Тереховой?
Дядя Яша собирается побывать на Байкале, повидать своих друзей, супругов Болдыревых (до чего же он радовался, что они опять вместе!), познакомиться с Кириллом Дроздовым, он его очень заинтересовал. Меня тоже!
У дяди Яши большая радость: выходит собрание сочинений в пяти томах. Он хочет путешествовать и меня с собой возьмет в Зурбаган. И… вдруг я останусь в Зурбагане тренером по фигурному катанию? Там же нужны тренеры, ты сам писал об этом. Буду учить детей фигурному катанию, раз мне самой это уже невозможно…
До свидания, Андрюша, целую, твоя Марина».
Пряча письмо в карман, подумал, что от Маринки станется приехать в Зурбаган. Да смысла ей нет сюда ехать, раз я уезжаю учиться на летчика.
А Маринке что-то грустно… Почему? Милая, славная моя Маринка, я непременно должен ее полюбить! Я выглянул в иллюминатор.
Там внизу под облаками еще клубилась, стлалась темная ночь, а мы в самолете уже видели в иллюминаторы зарю, захватившую полнеба.
Нежные, чистые краски — синие, сиреневые, лиловые, розовые, золотистые, оранжевые, желтые. Еще только рассвет, но какая же насыщенность светом. Какое огромное небо, полное цвета и света. Так бы схватил кисти, краски и нанес бы это все на холст.
По совету мамы я вез с собой краски, кисти, полотна, мои две незаконченные картины (все Байкал), может, будет время поработать.
Я стану летчиком, быть может, даже космонавтом, но всю мою жизнь я буду художником, подобно Алексею Архиповичу Леонову. Два любимых художника есть у меня, у которых я буду очень долго учиться: пейзажист Евгений Никольский (мой родной отец!) и художник-фантаст Андрей Соколов.
До чего же славно, когда ты нашел призвание!
Я не спал ночь, но мне не хотелось спать, я был слишком счастлив. И еще я думал, что, куда бы ни забросила меня судьба, я никогда не смогу заблудиться, потому что отныне всегда буду слышать позывные Зурбагана, чистые, нежные, влекущие, торжественные, прекрасные, как утренняя заря над Байкалом, и они мне укажут путь.
Глава четырнадцатая, неожиданнаяСВЕТ И ЦВЕТ(Обретение себя)
Вот бы и поставить на этом точку: как я лечу через Байкал на самолете, чтобы стать летчиком, а может, и космонавтом. Такой счастливый, что нашел свое призвание — небо. Летать в самое небо, жадно всматриваться в его краски, чтоб перенести на холст это чудо. Но когда я вспоминал, что из кабины управления современного самолета не увидишь неба, а только сложные приборы, меня передергивало. Я отгонял эти мысли, как мух.
В Иркутск мы прибыли рано утром… Утро, как известно, мудренее вечера, но это утро было самое мудрое и… самое холодное. Утро отрезвления, будто меня обливали ледяной водой…
А тут еще Виталий… В Иркутске на него напал страх. Он боялся отойти от меня, как маленький, который боится потерять в толпе маму.
— Ты меня не бросай, Андрюша, — лепетал этот рослый, красивый парень, — ты меня хоть в самолет посади.
Но по дороге на аэродром начал убеждать проводить его до Москвы.
— Подумай, Марину свою увидишь! — соблазнял он меня. — А по Москве разве не соскучился? Это же твоя родина…
— У меня же послезавтра начало занятий!
— Каких еще занятий?
— Ты что, с луны свалился? Не знаешь, что я курсант летного училища?
— Нет, это ты свалился, откуда уж не знаю. Ни с того ни с сего — летчик! Ты же художник! Ну, посмотри на себя со стороны. Собрался в летное училище. Кто ж так снаряжается в летное? Это мольберт, да? А эта штука для чего?
— Тубус это, там этюды, картины…
— Ага. А это что — дипломат, что ли?
— Этюдник! — заорал я.
— Если там умные люди, попрут они сдавать тебя в художественный, понял? Художник ты. В Москву надо.
— Иди к черту! Там меня ждут не дождутся, в художественном. Как же!.. И… поздно уже. У меня здесь документы. Приняли меня. Понимаешь, приняли! Назад хода нет.
— Ерунда, а если был ошибочный ход?
— Ну тебя!
Он убеждал меня всю дорогу и так разбередил душу, что хоть плачь.
На аэродром мы приехали рано и, позавтракав, устроились в зале ожидания в уютном уголке, где уже сидел красивый сероглазый мужчина лет за шестьдесят, гладко выбритый, в модном, явно зарубежном костюме. Багаж почти как у меня… чемоданчик, правда, подороже, из настоящей кожи, мольберт, тубус, этюдник через плечо.
Я сразу уставился на него, раздумывая и не решаясь заговорить. Он, кажется, тоже не прочь был поговорить. Первым осмелился Виталий:
— Простите, вы художник?
Незнакомец представился: художник Михаил Михайлович Протасов, москвич, но родом из Иркутской области. Регулярно ездит навещать мать и сестру-агронома, а также писать этюды. Сейчас работает над серией портретов: «Сибиряки конца двадцатого века».
— Молодой человек тоже художник? — любезно поинтересовался он мною, кивнув на мольберт.
Тоже, как вам это понравится! До чего славный!
— Я не художник, я курсант летного училища. Еду на занятия.
— А это? — снова кивнул он на этюдник и прочее.
— Это… просто я уже не могу не писать, вот и взял с собой. Виталий вертелся, будто сидел на раскаленной сковороде, и с ходу выпалил Протасову всю мою биографию, не зажмешь ведь ему рот.
Михаил Михайлович посмотрел на часы.