«Ярость ослепляет, – предупредил Гибсон откуда-то из глубин. – Ярость ослепляет».
Но я уже ослеп.
– А вы? – произнес я, не сдержавшись.
Слова упали с языка, как тела повешенных с виселицы. С трибун донесся обеспокоенный шепот, на невозмутимой маске на лице императора отразилось замешательство. Он не понял вопроса. Никто не понял. Все решили, будто Марло спятил и спрашивает императора, является ли тот его слугой.
– А вы? – повторил я.
Новые тела рухнули с виселицы, ломая ноги о твердую землю.
– Вы разделяете мое горе? Серьезно?
Я усмехнулся, и император вместе с табуретом-троном расплылся перед глазами, то ли оттого, что у меня вдруг открылось тайное зрение, то ли от слез. Я отвернулся.
– Соблюдайте порядок! – воскликнул Никифор, вскинув руки.
– Тихо! – произнес император, подняв руку. Не опуская ее, он продолжил: – Да, родич. Разделяю. Я не был близко знаком с вашей женщиной, но я скорблю вместе с вами. – Император вновь стал человеком, забыв о монаршем «мы».
Тут у меня действительно брызнули слезы, и я прикрыл глаза покрытой шрамами рукой. На секунду я не осмеливался пошевелиться, вдруг осознав, что меня, по сути, выставили нагишом на сцену пред очи самой истории и что этот эпизод, как бы он ни был оценен, будут вспоминать, пока не погаснут последние звезды.
Я прекратил лить слезы и опустил руку.
«Горе – глубокая вода, – сказал я себе. – Горе – глубокая вода».
«Нет, – услышал я голос Гибсона и почти почувствовал его руку на плече. – Это по-человечески. Ты не забыл? Быть человеком – великое дело».
Не открывая глаз, я подумал, что стоит лишь обернуться, и я увижу его – и не только его. На миг мне показалось, что я увижу и ее, и Паллино, и Элару, и Гхена, и Сиран, и Айлекс, и Карима, и Корво, и всех остальных…
Быть может, я действительно сошел с ума, о чем уже давно шептались многие.
– Выполняя свой долг, вы пострадали больше, чем кто бы то ни было из наших слуг, – вновь повысил голос император.
С этим я не спорил, хотя ничто из того, что я сделал, не было сделано ради него. Почему я все это делал? Ради Империи? Ради ее жителей, мужчин и женщин? Ради того, чтобы ее дети не знали войны? Нет. Мне хотелось приключений; я сильнее, чем кто-либо со времен Александра Великого, стремился увидеть мир и изменить его так, как считаю нужным. Я мечтал о мире, но не нашел его. А потом мне явился Тихий.
Тихий.
Они, оно, он. Неужели все это его происки? Неужели Тихий вложил эти стремления, эти мечты, в тот черный орган, что я зову сердцем, и подтолкнул меня к выполнению своей воли?
«Ты лишь рычаг, за который дергают гены», – когда-то сказало мне Братство.
«Я марионетка, которой помыкают сверхъестественные силы, – ответил я про себя, но вместо этого услышал другой голос, похожий на свой: – Он убивает меня, но я буду надеяться на Него. Ты не забыл?»
Как я мог забыть… как я мог вновь поверить… когда доверие всегда приносило мне лишь боль?
Император продолжал говорить. Мир, как ему и положено, не стоял на месте.
– Вы сделали для нас больше, чем любые другие слуги. Мы перед вами в долгу. Вы спасли нам жизнь.
– Я тут ни при чем, – ответил я, придя в чувство.
– Это был ваш корабль, – сказал император, – ваши люди в катакомбах, ваши усилия по сдерживанию врага.
– Ваше величество, все это заслуга джаддианцев, – помотал я головой, – и ваших марсиан.
– Они также будут вознаграждены, но после вас. Вы убили командира Бледных! Марло, я видел это своими глазами. Я видел.
Моя голова затряслась, как при нервном тике, и я отшатнулся.
– Нет, – произнес я, отрицая содеянное, отрицая бога, наделившего меня столь щедрыми дарами. – Нет.
– От вашей руки пали уже трое капитанов Пророка. Кто под всеми солнцами Земными может похвастаться тем же?
«Четверо», – подумал я про себя.
Я убил четверых. Он забыл Ауламна, хотя я отмечал это в рапорте. Я был уверен, что в живых еще остались Хушанса, Вати, Тейяну и Пеледану, но не сомневался, что Шиому Элуша вскоре заменит потерянные пальцы, как я отрастил заново свои.
«Один», – произнес другой внутренний голос.
Иубалу и Бахудде были повержены во многом благодаря усилиям Удакса, а с Ауламном сражался Паллино. От мыслей о Паллино и Удаксе мне стало только хуже, и я отступил еще на шаг, потрясая головой.
– За все страдания, что вы испытали у нас на службе, родич, можете попросить все, что пожелаете. – Эти слова были произнесены механически, с формальностью, которую предписывали старинные манускрипты и ритуалы. – Наши владения простираются от солнца до солнца, и наша щедрость велика, как пространство между ними. – Эти слова повисли уже не как камень, а как фимиам, но от этого не стали менее угрожающими.
Все, что пожелаю…
Я прекратил трясти головой и посмотрел на Александра, примостившегося на табуреточке у ног императора. Он-то знал, чего я хочу.
Все монаршие речи следовали шаблонам, и за много лет я выучил их наизусть. Обрывки детских воспоминаний об уроках этикета и десятилетия, проведенные на Форуме и Нессе, двигали теперь мной не хуже любых рычагов.
– Ваше величество, – поперхнувшись, произнес я. – Ваша щедрость поистине простирается от солнца до солнца. Но нет… ничего…
По толпе прокатился одобрительный шепот, словно легкий ветерок нарушил спокойную гладь пруда. Меня сочли благочестивым. Идеальным рыцарем, отказывающимся от награды, ибо нет лучшей награды, чем служба правителю. От этих тихих ремарок я снова поперхнулся.
Я не мог солгать им, не мог позволить им лгать самим себе.
– Нет ничего, – повторил я громче, – что может заменить то, что я потерял. Валку…
Мой язык заплелся. Не знаю, произносил ли я ее имя вслух хоть раз с тех пор, как отключилась голограмма. Я понял, что не могу произнести его без боли. Мои плечи дрогнули; я всхлипнул и опустил голову от горя и, наверное, стыда.
– Кесарь, возможно, лучше на этом закончить, – прошептал Райнхарт издалека, как будто с расстояния в несколько миль. – Бедняга не в состоянии…
Кто-то заставил его замолчать. Скорее всего, сам император. Я не увидел.
– Ваше сиятельное величество? – подала голос архиприор.
Я услышал тяжелые шаги и лязг бронированных подошв по металлу.
Должно быть, я упал на колени, потому что пара сапог – белых сабатонов с керамическими поножами – появились у меня перед глазами. Император был одет в черную форму простого солдата, но по крайней мере сапоги у него были свои. Сейчас я мало что помню так же отчетливо, как эти сапоги, хотя не понимаю, почему они настолько врезались мне в память, в то время как другие образы из… прошлого почти стерлись. Но я их помню. Как искусно они были изготовлены! Суровые лица глядели из солнечных дисков наколенников, покрытые золотой финифтью крылья серафимов раскинулись от этих ликов вместе с лучами. Они были настолько яркими, почти зеркальными, что их сияние отразилось в моих слезах. Почти никогда я не видел такой белизны – такую материю, отражающую весь свет, мог носить только император, и однажды носил я в час моего триумфа.
Сапоги скрылись, когда император опустился на колени и положил руки мне на плечи.
Я замер, забыв даже плакать.
Вильгельм XXIII из дома Авентов, Первородный Сын Земли, Солнечной системы, Король Авалона и император всех владений человеческих, во второй раз в жизни обнял меня как брата.
– Мне очень жаль, родич, – прошептал он мне на ухо.
– Если бы вы согласились улететь, как только мы прибыли, – проговорил я, не отдавая отчета словам. – Если бы вы послушали. Она бы осталась жива. Почему вы не послушали меня?
Император отстранился.
Я опустил глаза, опасаясь посмотреть на него.
– Почему вы не послушали?
– Да как вы смеете! – воскликнул кто-то, кажется Никифор. – Не забывайте, что перед вами император!
Моего поведения, обвинительных ноток в голосе было достаточно, чтобы приговорить меня. Но Вильгельм не стал цепляться к моим словам, и когда над нами нависла тень Леоноры, он поднялся и жестом заставил ее замолчать.
– Я император, – напомнил он всем присутствующим без исключения.
– Отпустите меня, – произнес я.
– Что?
Я не глядя понял, что император удивленно уставился на меня.
– Вы сказали, что я могу пожелать чего угодно, – ответил я, посмотрев в глаза императору и не отводя взгляд, хотя его лик горел ярче солнца. – Я хочу покинуть вашу службу. Хочу свободы.
Тишина. Всеобщая. Абсолютная.
Желания хуже было не придумать. Лишь несколько минут назад император уверял всех в моей беззаветной преданности. Пытался убедить всех, что я верен ему.
А я теперь… ставил под сомнение его слова.
Чувствуя, что в стремлении к свободе придется лавировать в опасных водах, я поднялся на ноги и попытался оправдать свое желание.
– Разве я не отдал все нашей борьбе? Всю свою жизнь. Всех своих друзей. Даже ее. – Мой голос сорвался, и пришлось напрячь шею и челюсть, чтобы унять дрожь. – Что еще я могу дать?
У меня промелькнуло желание порвать на себе форму, показать всем мои шрамы и пересчитать их, хотя худшие из них все равно остались бы невидимыми.
Кесарь не шелохнулся. Маска императора вернулась на привычное место. Мне показалось, будто я слышу его мысли – дисциплинированные так же, как мои, учением Аймора и «Книгой Разума».
«Ярость ослепляет, – наверняка думал император. – Спокойствие помогает видеть».
– Трус! – раздался хриплый голос.
Я дернулся, как на электрическом стуле, сразу опознав говорящего.
Александр встал с табурета, почувствовав, что вот он, его шанс.
Сейчас я понимаю, что им двигал страх, но тогда его поступок обескуражил меня. Разве мы не обсуждали то же самое на Фидхелле, прежде чем вылететь к Перфугиуму? Разве он сам не согласился, не пообещал освободить меня со службы?
Но Александр просто хотел избавиться от меня и увидел удачную возможность. Теперь он мог обойтись без наемных убийц, ножей-ракет, мирмидонцев и яда.