ховным. То есть, другими словами, страсть выше веры, она ей неподсудна!
Когда мы встретились первый раз, меня поразили твои глаза. Да, это были те самые глаза, которые во все времена сводили с ума мужчин, из-за которых разгорались войны. Я иногда думаю: а если бы Божья Матерь была слепой, ей бы молились? Любимая, прости, святости в твоих глазах я не увидел. Но и порока в них тоже не было. Это были глаза Настоящей Женщины, которую я встретил впервые в своей жизни.
Теперь о главном. Ради чего я и пишу тебе это письмо. Ты не хочешь даже слышать о том, чтобы жить со мной постоянно. Ты никогда мне этого не говорила, но я понимал, что ты согласна уйти от мужа лишь при условии, что мы поженимся. Я должен объяснить тебе, почему это невозможно. Любимая, есть такое понятие, как бизнес. Да и ты сама прекрасно об этом знаешь. Если я выставлю напоказ свою слабость, а ты – самая настоящая слабость сильного мужчины, рынок тут же об этом узнает. В этой ситуации акции „Бегемота“ могут рухнуть. Не всем везет так, как Абрамовичу. Будут и жертвы, и много грязи, и еще больше спекуляций. Я не вправе забывать об интересах людей, работающих в моей империи. Их сотни тысяч. Я готов был бы пожертвовать многим ради тебя. Они не виноваты и не должны расплачиваться за мою любовь к тебе. Поэтому я умоляю тебя: переезжай ко мне. Я больше не могу мириться с тем, что ты каждый день уезжаешь к другому мужчине. Это невыносимо. Я обещаю тебе, что ты ни в коей мере не будешь чувствовать себя любовницей. Ты будешь женой. Неофициальной, но женой. Мы всюду будем открыто появляться вместе, вместе путешествовать, ты будешь как равная принята в обществе.
Тебе не нужно делить имущество с мужем. Тем более что у него почти ничего нет. Все проблемы с мужем мои люди решат сами. Целую тебя, любимая моя женщина».
Удивительно, но Глеб поймал себя на мысли, что почти растрогался, читая это письмо. Он никогда и никому не признавался в любви и теперь почувствовал себя будто обделенным, не поцелованным Богом, проходившим множество раз мимо чего-то очень важного и нужного. Глеб смотрел на город. С высоты 85-го этажа он не видел людей. Но сейчас перед его глазами мелькали лица близких и уже очень далеких: матери, отца, даже Петьки, того смешного очкарика, которого мальчишки в детстве дразнили жиденком, за что Глеб квасил им носы… Глеб прикрыл глаза. Он не признавал сентиментальности, поэтому быстро отогнал родные образы, поправил галстук и еще раз прочел письмо. Азарт игрока в очередной раз просыпался в нем.
Через час письмо читала Елена. Она обнаружила его на клавиатуре своего рабочего компьютера, когда вернулась с заседания попечительского совета благотворительного фонда. Письмо было написано от руки каллиграфическим почерком Глеба, чему Елена очень удивилась. Обычно рабочую документацию печатали на компьютере.
Елена читала долго. Возвращаясь по нескольку раз к каждой строчке, перечитывая снова и снова. Если бы она умела плакать – заплакала. Но плакать Елена не умела.
Она не думала, что Глеб может настолько глубоко чувствовать и любить.
Елена выбежала из офиса и долго бродила по московским улицам. Дошла до Краснопресненского парка. Было не по-летнему холодно. Моросило. У Елены не было зонта, капли стекали по лицу. Дождь плакал за нее.
Вечером того же дня Артур зашел в дом, что-то довольно напевая под нос. В его руках была бутылка итальянского просекко и букет цветов. Ландыши, которые так любила Елена. Для них был уже не сезон, Артур долго обзванивал цветочные базы, пока не нашел небольшой букетик где-то на окраине Москвы. Ему пришлось полтора часа толкаться в общественном транспорте: метро, пересадка, опять метро, автобус. Старая «Волга» давно стояла на приколе. Но Артур был счастлив, он давно не баловал жену. На обратный путь он взял такси – мог себе позволить. А еще в честь такого праздника Артур решил позволить себе бутылку коньяка. Хорошего, армянского. Как в старые добрые времена.
– Леночка, ау, где ты? Смотри, что я принес! Что расскажу тебе! Конечно, это тайна, но от тебя у меня тайн нет! А гонорар есть! Дорогая, где ты? Выходные на носу, хочу пригласить тебя на бранч в «Турандот». В кои-то веки выгуливаю любимую жену! Ленусь! Ау!
Она не отзывалась. Дом молчал. Артур прошел на кухню – чайник стоял холодный, значит, Елена снова задерживалась. Артур привык к ее ночным отлучкам: совещания, переговоры, встречи, но сегодня он хотел, нет, просто нутром требовал, чтобы жена была рядом и разделила с ним успех.
Артур убрал игристое в холодильник, где лежал принесенный с судьбоносного обеда краб, поставил трогательный букет ландышей в вазу, а коньяк – в бар и пошел к себе в кабинет.
На стареньком письменном столе лежал лист бумаги. Артур сначала даже не увидел его среди десятков других листов, но те были исписаны почерком Артура, тексты перечеркнуты, замараны, а этот лист был вызывающе белым, и лишь три слова на нем были написаны почерком Лены:
«Прости, ухожу навсегда…»
Артур сначала не понял, что написано.
– Черт, все-таки очки нужно выписать, ничего не вижу… – пробормотал он и снова вгляделся в буквы.
Смысл написанного он не мог осознать даже после того, как прочел короткую фразу десятый раз. Артур молча бросил лист на пол, подошел к шкафу, открыл дверцы. Там висело только одно старенькое платье Лены, то, которое он ей подарил перед свадьбой.
– Это шутка, что ли… Ничего не понимаю. – Артур стал искать телефон по карманам. Нашел. Набрал.
– Выключен. Она меня бросила, что ли… Этого не может быть!
Артур сел в кресло. Долго сидел молча, потом встал, достал бутылку коньяка из бара. Откупорил. Налил стопку, залпом опрокинул. Подошел к шкафу, уткнулся в Ленино платье и зарыдал. Он плакал громко, даже несколько по-бабьи, с надрывом и всхлипываниями. Потом успокоился. Сел в кресло. И неожиданно засмеялся:
– Боже, какой я кретин! Она же у Игнатова работает. И он именно для нее заказал письмо. Как я это сразу не понял… Я же догадывался, что у нее кто-то есть. Она расцвела в последнее время так, как расцветают бабы, когда их трахают хорошенько. А мы с ней давно спим в разных комнатах… Она утверждала, что ей секс не нужен, а мне в моем возрасте это было удобно. Дурак, какой же я дурак…
Артур еще долго сидел в кресле, глотал коньяк как водку. Не ради вкуса напитка, но ради градусов, способных приглушить отчаяние и растерянность. Когда бутылка опустела, он, шатаясь, добрел до своей спальни и упал в кровать, не раздеваясь.
В гостиной Глеба на столе стояли роскошные розы, парадные хрустальные бокалы Mozer, в серебряном ведерке охлаждался Cristal Rose Brut Vintage.
Глеб сидел в кресле и наблюдал за тем, как Елена сервирует стол. Она попросила его отпустить прислугу – иногда, по особым случаям, Елена готовила Глебу сама.
– Чего бы глаза царя Соломона ни пожелали, он не отказывал им и не возбранял сердцу своему никакого веселия, – задумчиво произнес Глеб, глядя на Елену.
– Ты что-то сказал, милый? – Она отвлеклась от выкладывания канапе с инжиром и козьим сыром.
– Это не я, это Куприн, «Суламифь». – Глеб, перехватив руку Елены, посадил ее себе на колени. – Ты правда это сделала?
– В сотый раз говорю тебе: да, – Елена нежно потерлась о щеку Глеба, – я бы давно это сделала, если бы ты написал мне такое письмо раньше. Я и не знала, что ты можешь так глубоко чувствовать, так трогательно писать, так… любить, в конце концов… Ты же мне никогда не говорил о любви. Всегда уходил от темы.
– Какая же ты у меня молодец… – Глеб зарылся лицом в волосы Елены, – настоящая…
– Глебушка, можно я тебя спрошу кое о чем?
– О чем? – Глеб не переставал целовать Елену.
– Я давно хотела сказать тебе… Я хочу от тебя ребенка… Я ушла от мужа и…
Глеб немного отстранился.
– Леночка… Я думал, что для тебя это неважно, ты же столько лет с мужем и не родила.
– Не родила… Сначала молодая была, не хотела, и Артур не хотел – говорил, что старый уже, не успеет воспитать. Потом… Он вроде бы захотел. Но сомневался, говорил, что ребенка нужно отложить до лучших времен. Отложить… будто ребенок – книга… А потом… Ну ты знаешь. Кризисы Артура, его запои, клиники, потом…
– А потом ты встретила меня. Это я знаю. Все, закончили говорить про твоего Артура! – Глеб начинал раздражаться, Елена почувствовала это.
– Хорошо, про Артура не будем, а про ребенка? – Елена посмотрела Глебу в глаза. Он не отвел взгляд.
– Про ребенка поговорим немного позже, а пока я бы попросил тебя не афишировать наши отношения… – Глеб снова начал целовать Елену в шею.
– Как это? – Елена отстранилась от Глеба. – Ты же сам писал: неофициальной, но женой… Как не афишировать?
– Пока не время, сложно все, ну потерпи немного.
– Глеб, не темни, что происходит? Я ушла от мужа, мне больно и тяжело, мне хотелось бы прозрачности в отношениях. Не так уж много я прошу!
– Я знаю, знаю, но мы же и так вместе, я есть у тебя, ты у меня, остальное – частности…
У Глеба зазвонил телефон, он отстранил Елену, взял трубку:
– Да, Петь, нет, не отвлекаешь, говори. Казахи подписали? Поздравляю! Петь, я завтра утром в Сочи к президенту, ты на хозяйстве, совет директоров проведешь без меня, отчет напишешь к вечеру.
Елена слышала лишь обрывки фраз. Она задумчиво налила себе полный бокал шампанского и несколькими глотками выпила его. Веселые пузырьки щекотали язык и серебряными колокольчиками стучали в голове. Елена откинулась в кресле. В конце концов, ничего катастрофического не произошло. Миллионы пар расходятся, миллионы сходятся. Никто же не умер…
Подошел Глеб. Она вздрогнула от неожиданности. В мыслях Елена была далеко отсюда – и от Глеба. Она просто прикрыла глаза и доверилась его рукам, наслаждаясь прикосновениями пальцев. Его руки скользили по ее телу, губы искали ее губы, он спустил лямки легкой летней блузки с плеч Елены, ткань послушно сползла к ее талии. Пальцы Глеба нежно, но настойчиво коснулись ее мгновенно затвердевших сосков, Елена откинула голову и застонала.