Тяжелая волна беды накрыла ее с головой. Елена знала, что человеческое горе может быть плотным и липким.
Она не очень хорошо помнила тот день, когда погибли ее родители. Смутные лоскутки воспоминаний лежали где-то далеко в сердце, и Елена никогда не доставала их. Да и что может помнить маленький ребенок? Вой бабушки на кухне, ее трясущиеся пальцы, которыми она заплетала маленькой Леночке косички, да закрытые темной материей зеркала по всему дому. На похороны Лену не взяли: зачем травмировать девочку, у нее еще вся жизнь впереди, пусть помнит папу и маму живыми и веселыми… Поминки она тоже не помнила, весь вечер просидела в своей детской комнате под столом, который застелила одеялом, сделав для себя убежище от чего-то пока непонятного, но очень страшного. Одеяло длинными краями свисало до самого пола, закрывая Лену от всего мира. Она взяла в свое убежище, в свою крепость, любимые игрушки, немецкую куклу Зину, которую дедушка привез из ГДР, и плюшевого Мишку. Обняла своих любимцев, спела им колыбельную и заснула. Бабушка разбудила ее в полночь, когда за последним гостем закрылась дверь. Леночка отказалась вылезать из-под стола, у бабушки не было сил спорить, она принесла ей подушку и плед. Так Лена и спала до утра. Этот домик она категорически отказалась разбирать и не вылезала из него еще несколько дней. Бабушка туда приносила ей еду, которую Лена, немного поковыряв вилкой, выдвигала обратно – за пределы своего убежища. Ей было хорошо и безопасно в нем. Даже на прогулки не выходила… Мишку и Зину Леночка увезла с собой в детдом, где в первую же ночь мальчишки из старшей группы их выкрали и под шум, смешки и гиканье разодрали на глазах орущей от отчаяния Леночки. В ту ночь ее накрыла плотная и тяжелая пелена горя, как раз такая же, какую она сейчас почувствовала в зале Дома культуры завода.
Женщины встретили ее рыданиями и проклятиями, мол, что ты знаешь о жизни, московская фифа… твои мужья не жарились живьем в костре из ненавистной древесины, на твоих сыновей не падали горящие доски, на них не обрушивался потолок цеха. Елена растерялась. Она не могла найти подходящих слов для того, чтобы произнести все, что надо было и хотелось сказать. Женщины не унимались, выплескивали свою боль и ненависть к той, которая стояла перед ними живая, не потерявшая мужчину, не видевшая настоящей трагедии… Елена слушала их, молчала и внезапно заплакала… Впервые за много лет. Она подошла к тем, кто стоял в первых рядах, и просто обняла их… Подошли другие женщины… Так и рыдали, выли в первобытном женском круге, где нет чужой беды, нет чужих смертей, только все общее – одно на всех горе обычной женской судьбы, в которую пришла смерть мужчин…
Елена пообещала компенсации и выплаты, лично записала все данные семей, потерявших кормильцев. Она вышла из Дома культуры на улицу, где уже два часа в машине ее ждали Глеб и Петр. Ни по дороге в аэропорт, ни в самолете до самой Москвы она не произнесла ни слова.
Через несколько дней свои люди из Генпрокуратуры сообщили, что местные коллеги уже возбудили уголовное дело по факту гибели пятидесяти четырех человек в результате пожара. Хотя реальность была много страшнее: от ожогов скончались еще тридцать два рабочих. Очаг возгорания был найден. На территории завода работала следственная группа. Разумеется, товарищи из центрального аппарата прокуратуры были готовы помочь, но отметили: это будет очень трудно. «Не очень трудно, а очень дорого», – подумал Глеб.
Петр убеждал, что это происки конкурентов, но найти заказчика не смог. Глеб дергался – персональные санкции, а теперь еще и уголовное дело. Как раз накануне подписания соглашения с казахами о создании совместного, очень большого комбината. Как все не вовремя… Елена видела, как Глеб нервничает, и тоже переживала:
– Глеб, семьям компенсации выплатили?
– Нет еще, Петр сказал, на следующей неделе.
– Это надо сделать завтра. Я обещала женщинам.
– Но там колоссальные деньги.
– Глеб, ты не понимаешь, я обещала. – В голосе Елены прозвучали стальные нотки. – Пусть Петр ищет где хочет.
Глеб с удивлением посмотрел на Елену:
– Я тебя не знал такой.
– Я и сама себя не знала такой. Но я им обещала, понимаешь? Они ждут!
– Хорошо, я сам проконтролирую. Не беспокойся, моя сильная девочка. – Глеб обнял Елену. – А мы с тобой знаешь, что сделаем? – Неожиданно Глеб как-то повеселел, улыбнулся своим мыслям.
– Что?
– Мы будем готовиться к подписанию договора с казахами. И ни о чем не думать. – Глеб чмокнул ее в нос.
Гостей в доме Глеба принимали редко. Петр иногда заезжал, но надолго не оставался, они с Глебом закрывались в кабинете, что-то решали. Елену не звали, но ее это не обижало. При всем погружении в дела компании было что-то, остававшееся за пределами ее осведомленности.
Когда Глеб сказал, что нужно красиво и достойно принять делегацию из Казахстана, Елена вдруг вдохновилась, мол, давай у нас ужин устроим. Глеб сморщился, но не отказал. Новое для него было всегда интересным.
Елена старалась изо всех сил. Она, как человек увлекающийся, внезапно обнаружила, что кулинария – это интереснейшее занятие. Она и раньше любила готовить. Но теперь оказалось, что поджарить котлету по-киевски или приготовить замысловатый террин из утки в трюфельном соусе – это своего рода искусство. Наличие в доме нескольких винных холодильников также подразумевало знание того, что гостям на аперитив непременно нужно подавать розовый Lassal или Gosset – никаких Moet amp; Chandon или Veuve Clicquot, только миллезимные Lanson или Laurent-Perrier! К рыбе в соли – коронное Ленино блюдо – отлично подходил холодный Vintage Tuninа, а к стейку с кровью – Sassicaia или Solaia.
Елена действительно готовила сама, как шеф в дорогом ресторане. Она попросила поваров помочь ей: сделать заготовки, порезать, натереть, почистить, помыть. Но кулинарное авторство – ее.
К приезду делегации стол ломился: на закуску предлагались канапе с инжиром и козьим сыром, салат из дыни и авокадо, теплый салат с печеной свеклой, оливье, икра баклажанная и кабачковая, обязательные маринады и соленья. На первое – борщ с черносливом в черном хлебе, вырезанном горшочком. Лена угощала фаршированным карпом (хотела щуку, но не нашла), пельменями из трех видов мяса, блинами, которые пекла ночью, с икрой и фиговым вареньем. Запекла седло ягненка в тесте, приготовила ризотто с белыми грибами, которое подавала как плов, а за свежими грибами отправила водителя на Дорогомиловский – благо было лето. Поджарила боровики с салом, мятой и помидорками черри, еще хотела заморочиться с фаршированной тыквой, но водитель не нашел на рынке нужного количества отборных и красивых тыковок. А средние кособокие Елена не велела покупать – все должно было быть идеальным. Особенно в хозяйстве.
На десерт Елена сама подавала домашнее черничное мороженое, крем из маскарпоне с малиной и ягодной карамелью и лимонный чизкейк. На запланированный «Наполеон» сил и времени не хватило. И, честно говоря, кулинария в виде выпечки тортов, пирожных и прочих сладостей никогда не удавалась Елене. Но хлеб она пекла всегда сама – помнила, как в детстве это делала ее бабушка, которая утверждала, что в семье всегда должны быть традиции!
Елена сама подавала шесть перемен блюд. Казахские партнеры были очарованы, поражены в самое сердце – и желудок.
Вечером, когда за гостями закрылась дверь и остался только Петр, он поднял бокал за Елену. Глебу не понравился этот привычный жест вежливости, он быстро удалился в кабинет. Когда Елена вошла к нему, Глеб задумчиво сидел с бокалом виски в кресле.
– Что-то случилось? – Елена подошла и нежно потерлась о его щеку.
– Лена… Леночка… – Глеб задумчиво смотрел на нее, – я благодарен тебе за то, что ты есть в моей жизни… Но…
– Что «но», милый? – Елена ласковой кошкой села к нему на колени.
– Но я сегодня понял, что не готов к полноценной семейной жизни. Я волк-одиночка. В моем логове мне нужна такая же волчица, хищная, умная, с которой мы сможем вместе охотиться… Понимаешь? Охотиться вместе. Преследовать цель. Завоевывать. Побеждать. А потом расходиться каждый в свой угол, чтобы обрести личное пространство и, отдохнув, сойтись для нового раунда. А ты… – Глеб отпил из бокала и замолчал.
– Что-то не так? Гости были довольны, я старалась. – Елена не понимала, чем он недоволен.
– Все так, все красиво, ярко, вкусно. Но это не про меня, понимаешь? – Глеб снова отпил.
– Я первый раз вижу, что ты пьешь.
– А я и пью первый раз, – он внимательно посмотрел на Елену, – и мне это не нравится.
– Тогда зачем ты это делаешь?
– Потому что то, что было сегодня, – это не моя жизнь. Я так жить не хочу. Вернее, не умею. И не уверен, что хочу учиться.
– Что тебя не устроило? – Елена начинала заводиться. – То, что я два дня не отходила от плиты?
– Да, и это тоже! Мне не нужна жена и хозяйка в доме, мне не нужна семья так, как ты ее понимаешь, мне не нужны лишние чувства, слышишь? Я привык жить по-другому!
– Глеб, ты мне написал письмо два месяца назад… – начала Елена.
– Это чертово письмо!
– Чертово? Ты сказал «чертово»? – Елена подскочила. – Ты мне в любви признавался, а теперь что?
– Лена! Оставь эти бабские разговоры! – Глеб тоже встал с кресла.
– Бабские? А я кто, по-твоему? Я обычная женщина! Я хочу любить! Рожать! Быть счастливой! А ты из меня сделал удобного члена совета директоров! Вице-президента! Рабочую лошадку! – Она завелась не на шутку.
– Да другая бы мечтала об этом!
– А я, представь себе, нет! Я в детдоме росла и всю жизнь мечтала о семье и детях! А ты… – Елена почувствовала, что вот-вот расплачется. – Ты хоть раз бы напился, как настоящий мужик! На что ты способен?! Миллионами ворочать? И все?
Глеб засмеялся:
– Ты себя слышишь?
– Слышу… – Елена упала в кресло и зарыдала.
Глеб подошел к ней, ласково приподнял заплаканное лицо.
– Я никогда не видел, как ты плачешь, – неожиданно нежно сказал он.