Первое, за что взялась царевна после подавления Хованского и его «старообрядческой революции» — кампания против раскольников. Указы требовали строго следить за посещаемостью церкви, кто не ходит — подвергать допросу. По подозрению в «ереси» предписывалось применять пытки. За укрывательство старообрядцев полагалась конфискация имущества и ссылка. Воеводам было велено по требованию митрополитов выделять им войска без ограничений, сколько попросят. Для поиска и разорения скитов. Стараясь поднять свою популярность, Софья осуществила и ряд мер в пользу простонародья. Были снижены налоги — окончание войны с Турцией позволяло это сделать. Правительница сделала уступки посадам, частично восстановив права земской демократии, зажатой при Федоре. Были ослаблены требования по поиску беглых крестьян (вероятно, чтобы не подпитывали ряды раскольников).
Но фаворитизм развился еще и в большей степени, чем при Федоре. Василий Голицын получил под начало Посольский, Разрядный, Рейтарский и Иноземный приказы, сосредоточив в своих руках внешнюю политику и армию. Ему был пожалован титул канцлера — «Царственныя Большия печати и государственных великих посольских дел оберегателя». Казанский приказ получил его двоюродный брат. Стрелецкий приказ возглавил Федор Шакловитый — выходец из крестьян, обязанный своим возвышением только Софье и безгранично преданный ей. Возвысился Сильвестр Медведев, с патриархом Софья оставалась в холодных отношениях, и Медведев стал ее советником в религиозных вопросах. Из военных выдвинулся Алексей Шеин, правнук героя смоленской обороны 1609–1611 гг. Он хорошо проявил себя при сборе войск против Хованского и был назначен воеводой в Курск.
Был ли Василий Голицын любовником Софьи? Письма правительницы к нему доказывают — да. Хотя, судя по всему, таковым был и Шакловитый. Очевидно, она не отказывала себе в маленьких плотских радостях. Неужто душка Сильвестр грех не отпустит? Но способности фаворитов она различала. Шакловитый был ее «верным псом», да и мужик был, видать, погорячее, чем канцлер. А Голицыну она уступила практически все управление государством. Он осыпал милостями тех, кого считал преданным себе. Отбирал должности у потенциальных противников и заменял своими выдвиженцами. Вокруг фигуры Голицына в исторической литературе ведутся давние споры. Одни представляют его как «предтечу» реформатора Петра, а другие договариваются до того, что он-то и был «истинным» реформатором, а Петр лишь испортил его замыслы.
Что ж, давайте разберемся. Но для этого придется коснуться проблемы достоверности источников. Еще раз отмечу, допетровская Златоглавая Русь отнюдь не была «закрытой» страной, и писали о ней очень многие иностранцы. Но по странной закономерности, большинство историков последующих времен обращались лишь к отдельным авторам. К единицам из сотен. Те, кто отзывался о нашей стране положительно, оказывались «за бортом», а цитировались и тиражировались записки австрийца Герберштейна, иезуита Поссевино (которые не добились цели своих миссий в России и за это обгадили ее), пасквиль британца Флетчера, воспоминания ярого врага русских Маржерета. Из Крижанича выбирались не его поздние пророссийские работы, а только изначальные критика и «негатив». Хотя там доходило до курьезов — например, когда ученый хорват посетил кабак и воспринял в прямом значении русский мат. И ужасался: надо ж, мол, люди шутя, в открытую, хвастают противоестественным грехом друг с другом или приглашают друг друга ко греху! В общем, как в анекдоте, где иностранцам дословно перевели диалог на заводе: «Мастер говорит, что если рабочий испортит еще одну шестеренку, он вступит с ним в половые отношения. А рабочий отвечает, что давно вступил в половые отношения с мастером, матерью мастера, с шестеренкой и со всем заводом». Тем не менее, даже такую «критику» историки с готовностью подхватывали.
Но для нашей темы интересен Невиль. Это был иезуит и французский шпион, направленный в Россию Людовиком XIV и маркизом Бетюном. Он обманом, с польским посольством, попал в Москву, был в ней несколько месяцев, а на родине написал книгу «Любопытные и новые известия о Московии». Насколько хорошо он успел узнать Россию? Судите сами. Оказывается, русскую столицу «ошибочно называем мы Москва, потому что Москва есть только имя реки, там протекающей». В России «молятся Богу только мысленно, так как большинство из них неграмотны и никто, не исключая и священников, не знает греческого языка» (человек с высшим богословским образованием считал, что православные молятся по-гречески!) Писал, что одеяния священников и епископов «отделаны множеством погремушек и бубенцов», а Великому посту предшествует «сорокадневный карнавал». Что в самый большой колокол бьют, когда царь спит с царицей — чтобы народ молился о зачатии наследника. Что католическое вероисповедание «московитяне после своего считают самым лучшим». А «пища и питье у них самые грубые; обыкновенная пища состоит из огурцов и астраханских дынь, которые они мочат на зиму, заквашивают и солят».
Пояснял, что Сибирь — «на славянском языке значит тюрьма», а «шатер» в переводе — «палатка правосудия». Что провинившимся наносят 200–300 ударов кнутом (когда и 30 бывало смертельно). Оказывается, только после прибытия на Русь англичан и голландцев «первый раз были введены в Московии деньги». И до этого момента русские даже соболей не знали, «пользовались только дешевыми мехами». Невиль сообщал, что загородные царские дворцы — это на самом деле не дворцы, а укрепления против поляков и татар. Которые регулярно приходят и сжигают Москву. Что дождь в России идет крайне редко, дома «не лучше свиных хлевов», и в стране всего четверо умеющих говорить по-латыни. Что армия — «толпы грубых, беспородных крестьян», «женщины одеты по-турецки» (в это время все носили польские платья), а знатные дамы ходят «с большим трудом», так как обуваются… в лапти (да-да, речь шла о знатных!). И из подобных несуразностей состоит почти вся книга. Достаточно сказать, что во Франции ее печатать запретили — уж слишком грубое вранье. Но у историков измышления Невиля стали очень популярными!
Почему я остановился на его труде столь подробно? Да потому что это единственный документ, восхваляющий реформаторство Голицына. По Невилю, это был «один из искуснейших людей, которые когда-либо были в Москве, которую он хотел поднять до уровня остальных держав», он «один обладал большим умом, нежели все московиты вместе». Причем фавориту приписывалось все хорошее, что Невиль сумел узреть в нашей стране. Оказывается, это он учредил ямскую почту, деревянные мостовые, до него не было. И палаты для приемов послов построил он — до него посольские совещания «проходили в ригах». На счет Голицына отнесена и инициатива Ордина-Нащокина о строительстве флота на Волге. Голицын первым стал привлекать в Москву греческих учителей, выписывать заграничные книги. И иностранцам только Голицын разрешил въезд в Россию, «что до него было не в обычае».
Невиль с восторгом расписывает и проекты, которые якобы мечтал осуществить канцлер: «Он хотел заселить пустыни, обогатить нищих, из дикарей сделать людей, превратить трусов в добрых солдат, хижины в чертоги». Хотел «дать полную свободу вероисповедания в Москве». «Он составил точные сведения о состоянии других европейских держав и их управлении» и «хотел начать с освобождения крестьян, передав им земли, которые они в настоящее время обрабатывают в пользу царя, с тем, чтобы они платили ежегодный налог». При этом подушная подать должна была вдвое поднять доходность земель. А на эти деньги Голицын собирался нанимать «порядочные войска» вместо «полчищ из крестьян».
Можно ли этому верить? Да ведь опять сплошные нестыковки! Как уже отмечалось, правительство Софьи и Голицына отнюдь не освобождало крестьян, а закрепощало. И вместо «свободы вероисповедания» преследовало старообрядцев. К тому же Невиль пишет об «освобождении» тех, кто обрабатывал землю «в пользу царя». То бишь черносошных крестьян. Свободных! Значит, их предполагалось обложить более тяжелой податью и ценой их разорения покупать наемников, как европейцы? У нас есть только одно подтверждение реформаторских проектов — известно, что в библиотеке Голицына имелась его рукопись под названием: «О гражданском бытии или о поправлении всех дел, яже надлежат обще народу». Эту рукопись он читал Софье, приближенным, возможно, и чужеземцам. Но сама она до нас не дошла, что там предлагалось «поправить», трудно судить, и реальных шагов в данном направлении не предпринималось. Хотя Голицын правил 7 лет, почти два президентских срока.
И таланты его часто оказывались преувеличенными. Образование? Но на Руси было уже много образованных людей. Война? Он в боях не участвовал. Только привел Ромодановскому подкрепление, да и то опоздал. Выдвигался же Голицын не заслугами, а умелым придворным маневрированием, попав «в струю» к Федору и Софье. И еще благодаря тому, что в стрелецком мятеже, по странному совпадению, погибли все, кто мог составить ему конкуренцию. Не стоит преувеличивать и его «цивилизованность». В 1679 г. он подал донос Федору Алексеевичу на Ивана Бунакова, обвинив его в колдовстве — дескать, он «вынимал след» царя для напуска порчи. По свидетельству князя Щербатова, Голицын «гадателей призывал и на месяц смотрел о познании судьбы своей». Уже будучи у власти, он достал у некоего кудесника особые травы «для прилюбления» Софьи. А потом осудил этого кудесника и сжег — чтобы не разболтал. Для предсказаний Софье и Голицыну Медведев набрал целый штат астрологов и «чародеев», вроде Дмитрия Силина, гадавшего по солнцу и другим знамениям. (Впрочем, напомню, это вписывалось в европейскую «культуру»). Идеальной честностью канцлер тоже не отличался. Известны факты, что хапал он будь здоров.
Встает вопрос, за что же так захвалил Голицына иезуит Невиль? Да и другие иностранцы души в нем не чаяли. И факты приводят к выводу — канцлер был, в общем-то, не реформатором типа Федора или Петра. Он был «перестройщиком». В самом что ни на есть «горбачевском» смысле. С огромным «комплексом неполноценности» перед Западом. И высши