Зато при Федоре Борисовиче он стал первым объезжим головой в одном из трех самых престижных, если говорить языком моих современников, районов столицы.
Думается, что эта должность ему запомнится на всю жизнь, особенно после того, как монах Филарет вспомнит своего охранника и расстарается ему напакостить как минимум существенным понижением в чине.
Да и все прочее стрелецкое руководство пусть надолго запомнит уважение и небывалый почет (чего стоит один только прием в Грановитой палате), оказанный всем им Федором Годуновым, и, разумеется, его самого – того, кто доверил им беречь Москву от супостатов.
Править полагается кнутом и пряником. Я хорошо позаботился о том, чтобы последних до отъезда царевича в Кострому было роздано немало.
Жаль только, что с кнутом заминка.
Надо, конечно, показать и крепость руки, и все прочее, но тут я пока ничего не придумал, так что моему ученику оставался весьма ограниченный ассортимент – суровый голос, властный тон и угрожающий намек на спрос по всей строгости.
Вот как сейчас.
– …Но уж и не серчайте на меня, ежели что. Не желаю перед своим отъездом срам прияти пред государем, а потому взыскивать за упущенья стану по всей строгости, ибо кому многое дано, с того многий спрос…
Вот так. Ожечь кнутом нельзя, так хоть погрозить им для острастки.
А иначе никак.
Быть, а не казаться – лозунг замечательный, но для царей неприемлемый. Что уж говорить про Федора. И казаться надо именно тем, кем надо, то есть кем хотят тебя видеть, а армии во все времена подавай твердую руку, а не слюнявые демократические свободы.
Но я отвлекся, а меж тем моноспектакль продолжался.
– …Нет у меня ныне опаски о ворогах, потому внутри града ратников можно было бы и вовсе не ставить, ибо под защитой крепкой длани Дмитрия Иоанновича бояться неча, потому сторожу в самом Кремле ставлю ныне лишь для прилику, из полка Стражи Верных, коим вверяю…
А это уже на десерт и вновь для Басманова, чтобы видел – не расслабился Годунов, не решил, что теперь ему и впрямь нечего бояться, и нужные меры принял.
Боярин – не дурак, прекрасно понял. Вон как заерзал на своем полавочнике: уразумел, что власть в Москве вроде бы почти его, если не считать наместника, а приглядеться – нет ее.
В Кремле наши с Зомме люди, да и в остальных частях города тоже не его – поручения-то они получили напрямую от самого престолоблюстителя, а значит, и отчет, случись что, держать в первую очередь перед ним…
В целом итогом этого заседания я остался доволен, но, увы, мои испытания на сегодняшний день не закончились.
Глава 7Вечер трудного дня
То, что ужин с семейством Годуновых окажется далеко не из самых приятных, мне было понятно с самого начала, не зря я от него усиленно отбрыкивался, ссылаясь на массу незавершенных дел.
Однако Федор был настойчив, поясняя, что такого почета, как усесться с ними за трапезу, не удостаивался вообще ни один человек. Потому он и хотел, чтобы именно я стал тем единственным, которому оказана такая милость, ибо других почестей, хоть заслуги мои и огромны, он предоставить мне не может.
Пришлось согласиться.
Причин же, по которым мне не хотелось завершать вечер этого долгого и длинного дня ужином с семьей Годуновых, было две, и обе весьма и весьма серьезные.
Во-первых, вдовствующая царица-мать Мария Григорьевна, которая, как я понял, настроена достаточно агрессивно.
Но это еще куда ни шло, однако имелось и во-вторых – скорее всего там будет еще и сестра Федора.
Не то чтобы я опасался вновь увидеться с Ксенией Борисовной – именно так я приказал себе называть ее даже в мыслях. Нет, опасений не было. Все обстояло куда хуже – я попросту боялся.
Потому и решил величать царевну сугубо официально. Иначе нельзя, иначе я мог сорваться, особенно если бы вновь увидел ее глаза.
В смысле, ее глаза…
Помимо семьи Годуновых и меня присутствовал только один человек – священник отец Антоний.
На его присутствии настоял я, заявив, что истинных спасителей семьи было шестеро, и если ратника Дубца приглашать было как-то не с руки, Архипушку-альбиноса тоже, а спасителя Дугласа самого надо спасать, то все равно остаются еще двое.
Зомме был отвергнут сразу, поскольку за столом будет присутствовать Ксения Борисовна, коей по обычаю невместно показываться перед мужчинами даже в присутствии брата, а вот на отца Антония согласие я получил, ибо священник – статья особая.
Получалось, что хоть какой-то союзник, на случай если Мария Григорьевна затеет опасный разговор насчет переворота и продолжения боевых действий, у меня есть. А может, одно его присутствие настолько угомонит властную женщину, что она и не посмеет его начинать.
Выглядел отец Антоний так себе. Впрочем, на его месте любой, слетев с лестницы и в завершение полета приложившись виском о ступеньку, не представлял бы собой образец здорового духа и здорового тела.
Хорошо уже то, что он оказался в силах поприсутствовать.
Усадил его Федор Борисович рядом с собой, по правую руку. Мне было определено место по левую. Напротив восседала, иного слова не подберешь, вдовствующая царица.
Лицо мрачное, глаза зло прищурены, левый время от времени мелко-мелко дергается, губы строго поджаты, а поглядывает на меня так, будто я не спаситель, а совсем напротив.
На столе особых разносолов не имелось – Петровский пост. Впрочем, налопаться все равно можно было от души. Два здоровенных блюда с солеными грибами, еще три – с рыбой, куча пирогов, отдельно – черная икорка плюс фрукты, ягоды, сласти…
С таким ассортиментом можно поститься хоть круглый год – не жалко.
Что до царевны, то тут я страшился преждевременно. Это мне стало понятно сразу, едва я уселся за трапезу в тесном кругу, где Ксения Борисовна, сидящая возле матери, выглядела несколько утомленной и смущенной.
Дело в том, что девки, которые занимались ее лицом, в искусстве косметики были явно ни бум-бум.
Вообще-то для розы достаточно одной капли утренней росы, если она действительно роза, а не чертополох, так что косметика царевне, на мой взгляд, была вообще ни к чему. Тем более такого качества и в таком ужасающем количестве.
Не в меру старательные холопки наложили на бедную девушку такое обилие румян и белил, что лицо у Ксении получилось неестественно белое, и на этом фоне ярко-красными факелами горели два пятна на щеках.
Словом, изуродовали до форменного безобразия.
Однако нет худа без добра, так что тут мне бояться было нечего и я мог теперь поглядывать на нее без опасения засмотреться, тем паче впасть в ступор. Девушка как девушка, царевна как царевна.
Правда, оставались глаза…
Их красоту не смогли испортить даже неестественно вычерненные брови и ресницы. Ну что ж, придется быть поосторожнее.
К тому же вскоре мне стало не до них – Мария Григорьевна постаралась на славу.
Началось же все с вроде бы невинного вопроса царицы о том, поцеловал ли Басманов руку Федору.
– Да, матушка, – кротко ответил мой ученик, мгновенно превратившись в почтительного, послушного и во всем покорного матери сына.
Ей хватило для разгона и этого, чтобы немедленно разразиться целой речугой в адрес подлого иуды, которого невесть почему до сих пор носит земля, хотя по всем божеским законам она давно должна была провалиться под его ногами, спровадив негодяя прямиком в огненную геенну на вечные муки.
Я помалкивал, скромно хрустя огурчиком, но она все равно добралась до меня.
– А ведь ежели бы ныне ты, князь, и его вывел со всеми прочими на Пожар, я тако мыслю, что люд московский в клочки бы изодрал подлого изменщика. Пошто не учинил таковское?
– Он сидел в осаде на своем подворье, – пояснил я, – и достать его я не успевал.
– Славную отговорку удумал, – криво усмехнулась она. – Токмо мне ведомо, что людишек у тебя было куда поболе, нежели у него. Коль восхотел бы – вмиг задавил. Так пошто не стал?
– Так ведь времени не было, – не терял я надежды покончить дело мирно. – Да и казаки у него из бывалых, так что моих людей положили бы изрядно.
– Твоих? – надменно прищурилась она. – Забыл, князь, кто в оном полку первый воевода?
– Нет, не забыл. Повелением Федора Борисовича им отныне являюсь я.
Что, съела, агрессорша?! Нечего сказать?!
Но я напрасно радовался. Пауза длилась недолго. Несколько секунд, и легкая растерянность сменилась очередным упреком в адрес сына:
– Выходит, ты, сыне, ныне вовсе нагой остался. И было-то у тебя верных людишек – нет ничего, да и те розданы тем, кто более всего на свете растерять их опаску имеет, а не…
Вот так вот. Речь к сыну, а рикошет по мне.
Да как злобно-то. Ишь ты! Так, чего доброго, она меня и во всем остальном обвинит. Ну уж нет. Коли Федору совесть позволяет молчать после всего, что я для него сделал, то мне рот не заткнешь.
– А был бы с этого прок? – осведомился я. – Уж смерти Басманова Дмитрий Иоаннович точно бы не простил и…
– Не простил! – саркастически фыркнула она, не желая даже дослушать до конца, и тонкие губы изогнулись в очередной ехидной усмешке. – Не ведала я, что шкоцкий князь Мак-Альпин труса праздновать учнет. Признаться, мыслила о нем инако, и что он кровь за государя своего, яко князь Дуглас, пролити не побоится, а коль занадобится, то и живота не пощадит.
И сразу два голоса с одной и той же интонацией произнесли одно и то же слово:
– Матушка!
Вовремя.
Если бы не вмешательство брата с сестрой, пусть и весьма деликатное, но явно на моей стороне, мог бы и не сдержаться, а так взял себя в руки.
– Да мне поутру вроде как довелось ее пролить. Оголяться не буду, но думаю, Мария Григорьевна и так видит перевязку, кою мне делала ее дочь, – парировал я, задумчиво поглядев на перебинтованное запястье левой руки.