– Или загублю, – добавил он.
– А вот этого не стоит, – возразил я, убирая гитару в футляр и, ласково приобняв его за плечи, проникновенно произнес: – Нынче на Руси всяких глупостей вроде гуманизма не введено, потому со всеми поступают строго по справедливости, то есть сразу и по заслугам. Коль справился, тут же получи и награды, и поместья, чтоб почет и отсутствие забот о хлебе насущном. Будет где с Юлькой в подкидного играть. Ну а загубишь дело – на плаху и голову с плеч.
Алеха, по-видимому, принял все за чистую монету, поскольку испуганно вздрогнул от столь оглушительных перспектив и нервно икнул, осведомившись:
– А других мест в твоем правительстве нет?
– Есть еще одно – начальника особого геолого-поискового приказа, – выдал я информацию к размышлению. – Но скажу по секрету: не советую. Мерзнуть в снегу, мокнуть под дождями и шастать по горам и болотам, заметь, при полном отсутствии попутного транспорта, зонтиков, плащей и резиновых сапог – занятие из малоприятных. Ах да, – припомнилось мне одно из предложений Дмитрия. – Имеется вакансия министра военно-морского флота. Правда, кораблей в наличии нет ни одного.
– Уж лучше на флот, – протянул Алеха. – Пока плавал, я там кое-что освоил из интереса. И вообще, море – это здорово. Тем более кораблей в наличии нет. Пока их построят, пока то да се…
– Размечтался! – возмутился я. – Тебе же их и строить. Впрочем, настрой твой я непременно учту, и поверь, что оно от тебя не убежит, так что можешь не переживать. Ты только наладь все с теплицами и найди себе достойную замену. – И, резко сменив тон, уже серьезно заметил: – Ладно, шутки в сторону, а то времени мало – надо еще с твоими гавриками познакомиться успеть.
– Так ты шутил, – облегченно расплылся он в радостной улыбке. – А я-то думал…
– Если насчет сельского хозяйства, то ничуть, – предупредил я. – Завал у меня с людьми, сам пойми. Ты ж хоть представление имеешь, что и как с семенами делать, а для всех прочих сплошной темный лес, так что придется тебе заняться этим делом самому. – И ободрил: – Да ты не боись, насчет плахи тут я действительно того, черный шкоцкий юмор. Опять же ни копать, ни пропалывать самому не понадобится, министр все-таки. Тебе только командовать – теплицу там построить…
– Да как мне ее строить-то?! – сразу перебил Алеха, возбужденно вскочивший на ноги и принявшийся нарезать круги по моему кабинету. – Я ж никогда раньше ими не занимался.
– Ты поосторожней на поворотах, – невинно заметил я, когда он чуть не снес напольные часы Баруха. – А что до никогда, так ведь всегда что-то в первый раз. – И… пожаловался: – Мне вот тоже раньше убивать не доводилось, а сейчас хоть в киллеры записывай.
Алеха изумленно уставился на меня. То ли не верил, то ли… Но первое доказать легко. Я вытащил засапожник и метнул в дверь. Нож с глухим стуком вошел в дерево. Детдомовец уставился на дрожащее лезвие.
– Думаю, строительство теплиц по сравнению с этим вообще плевое дело, – заметил я. – Тут ведь главное, что ты знаешь, как они должны выглядеть, вот и действуй.
Алеха подошел поближе к двери, еще раз посмотрел на нож и повернулся ко мне:
– А… пленка, стекла?
– Умница! – похвалил я. – Уже начал ковыряться в подробностях. – И выдал прогноз на перспективу: – Чую, дело у тебя пойдет. – А заодно посоветовал, извлекая нож из двери: – Только не затягивай. Сейчас уже середина июня, и без того с посадкой припозднились, так что день тебе на сборы, а послезавтра со всеми манатками в мое поместье Домнино.
– Ишь, поместьем обзавелся, – проворчал он.
– И не одним, – ухмыльнулся я. – Но что касаемо Домнино, то это, считай, уже твое поместье. Оформлением бумаг займемся завтра поутру, есть у меня один сведущий в этом деле человек, так что прокрутим быстро.
– И там мне… – уныло протянул Алеха, пропустив мимо ушей непонятное твое-мое.
– Ага, – кивнул я. – Там тебе неограниченные права, только особо крестьян не мордуй, у них и свои поля имеются, так что задействуй только дворню. Что же до стекол и пленки – слюдой заменишь, и вся недолга. – И осведомился, глядя на ящики: – Это все или ты еще что-то привез? Ну там бананы, ананасы, авокадо…
– Трубы, – буркнул он.
– Для теплицы?
Алеха посмотрел на меня как на идиота.
– Подзорные. Я ж говорил тебе про них. Три штуки. Дорогущие, собаки! Сейчас, погоди-ка. – Он исчез, но скоро вернулся, протягивая мне одну из них.
Выглядела она так себе, явно непохожая на те, которые часто демонстрировали в исторических кинофильмах флотоводцы, полководцы и пираты, но приближение имела хорошее.
Какая именно кратность, не скажу, но, во всяком случае, башни Кремля и Белого города как на ладони, в чем я тут же убедился, выйдя наверх, на небольшое гульбище – что-то вроде крытой террасы. Отчетливо было видно и ратника, стоящего на посту, и даже как он ковыряет в носу.
Красота, да и только.
Однако я не удержался и все-таки попенял на внешний вид, на что Алеха обиженно заметил:
– Скажи спасибо и за такие – еле нашел человека, чтоб согласился, да и тот врубался полчаса, пока не понял, чего я от него хочу. – И мстительно добавил: – А Галилей твой ехать вообще отказался.
– Ну и дурак, – беззаботно заметил я, напророчив: – Ничего, вспомнит еще Русь-матушку, когда его инквизиция за жабры прихватит, только поздно будет. А мы тут и без него обойдемся. И вообще, не до звезд нам нынче, на земле дел невпроворот. Жаль, конечно, немного. Так был бы полный комплект: Галилей, Микеланджело – если он не врет, конечно, – и Бэкон.
– Этого у меня в списке нет, – сразу уточнил Алеха.
– Зато у меня имеется, – парировал я и со словами: – Пошли смотреть на привезенный товар, – потащил Алеху обратно в кабинет, распорядившись: – Начнем с художников. Давай… по одному… Только первым этого, знаменитого, – решив начать с гражданина Буонарроти.
Что касается Микеланджело, то Алеха правильно записал его фамилию, и напрасно я посчитал, что здесь какая-то ошибка.
Правда, и мои скромные познания в изобразительном искусстве эпохи Возрождения тоже оказались верными, в чем я убедился спустя пять минут – Федот, да не тот.
С автором знаменитой скульптуры Давида, кучи фресок и картин этот симпатичный, хотя и грубоватый тридцатилетний мужик с нечесаными патлами и в неопрятной одежде, заляпанной пятнами, не имел ничего общего – даже в родстве с ним не состоял. Однофамилец.
Зато он был знаменит сам по себе, как сразу небрежно обмолвился, принявшись сыпать названиями своих работ. Упомянул Меризи Караваджо, как он себя назвал, «Юдифь и Олоферн», «Кающуюся Марию Магдалину», «Жертвоприношение Исаака», «Давида и Голиафа» и еще пяток.
Признаться, перечень впечатлял, тем более что Алеха все время утвердительно кивал – мол, не врет, сам видел.
Хотя получалось несколько странно, учитывая звучные имена его влиятельных покровителей и ценителей его творений: кардинал дель Монте, у которого он проработал лет пять, какой-то маркиз Винченцо, который был поклонником его творчества…
С чего бы вдруг приспичило совершить в своей судьбе эдакий крутой поворот?
Но пускай.
Может, парень и впрямь, как он тут говорит, очень болезненно воспринял то, что его не приняли в Академию Святого Луки, и настолько обиделся на ее президента, что решил укатить куда глаза глядят.
В конце концов, главное, чтоб знал толк в своем деле, а, судя по двум наброскам-эскизам, которые «не тот Микеланджело» успел сделать, талант у парня имелся. Алеху моего он набросал на листе мастерски – сразу чувствовалась опытная рука.
Выпить он был и впрямь не дурак – разило от него изрядно, да и в разговоре со мной несколько раз восхищенно упомянул про высокое качество русских напитков.
Но я махнул рукой и на это. Правильно говорил наш баснописец: «По мне, уж лучше пей, да дело разумей».
Но самомнение у него было о-го-го. Перед уходом он еще раз, презрительно усмехнувшись, выразил свое недоумение тем, что Алеха привез вместе с ним еще троих, тогда как его одного за глаза.
Наглец.
Нет, не так – вдвойне наглец, поскольку сразу после него я пообщался еще с одним живописцем, и звали его… Питер Пауль Рюбенс.
Несколько смущала одна гласная буковка в начале фамилии, которая была не совсем та. Хотя, может, ее заменили потом, да и то только в России – любят у нас коверкать иноземные фамилии и имена.
Правда, нашел его Алеха в Италии, а знаменитый в будущем живописец вроде был фламандцем, но ведь Питер Пауль. Или я путаю и того самого Рубенса звали иначе?
Поинтересовавшись, чем занимался его отец, удалось выяснить, что никакого отношения к живописи тот не имеет. Уже легче. Вдобавок в Италии Рубенс, как я решил называть его, не мудрствуя лукаво – так привычнее, – находился только для изучения творений Микеланджело (но не этого, что приехал, а Буонарроти), Леонардо да Винчи, Тициана, Веронезе, Корреджо, а также памятников античности.
Совсем хорошо.
Получалось, либо передо мной папа будущей знаменитости, либо он сам.
Вот это удача!
С двумя остальными, можно сказать, тоже изрядно повезло.
О стоящем передо мной совсем молодом парне – лет двадцати пяти, не больше – Франсе Хальсе краем уха слышал даже не столь великий знаток живописи, как я.
Что же до второго Франса, но Снейдерса, чья фамилия мне ничего не говорила, то он был ценен уже хотя бы одним тем, что, как вполголоса заметил Алеха, Франс еще на корабле тесно сдружился с Рубенсом. Вдвоем им здесь первое время будет далеко не так тоскливо.
– Считай, что первую свою награду ты заработал на одних только художниках, – заявил я Алехе, процитировав:
И подивился: – И как только ты ухитрился их всех уговорить?
– Внедрял в жизнь твои инструкции, – невозмутимо пожал плечами он. – Сам же говорил мне перед отъездом сделать основной упор на то, что у нас им будет предоставлена абсолютная свобода в творчестве, а они на нее падкие, не хотят по заказу. – Добавив: – Ну и комплиментов кучу отвесил. Мол, слава твоя докатилась до нас, в