Это тоже запланировано – до какого места зачитывать. Лучше, если основное будет сказано самим Годуновым.
– Да у меня и нет столь… – растерянно протянул Карачев. – От силы в кошеле рубля два наскребется.
– Ты выбрал, и за язык тебя никто не тянул, – напомнил Федор и обратился к притихшей толпе: – Негоже быть милостивым к одному и гневливым к другому. Таковское токмо у негодных судей встречается, мы же желаем ровно стояти и ни на чью сторону сердцем не склоняемся. Посему, коль сыну боярскому выбор даден был, то и Живцу даем такой же. На сколь рублевиков у тебя, чадо, кабальная грамотка составлена?
– На восемь… – протянул Живец.
Судя по его недоумевающему виду, парень явно до сих пор не понимал, в чем дело, и я порадовался, что порекомендовал Федору не просто озвучить заключительную часть приговора самому, но и попутно растолковать ее бывшему холопу.
– Что ж, теперь ты вправе получить на прокорм с сына боярского Петра Карачева всю деньгу, коя исчислена и указана, и вернуться в свое холопство. Но ты тако же вправе в него и не возвертатися. Токмо тогда, за вычетом восьми рублев, кои ты обязан отдати по кабальной грамотке, тебе надлежит получить со своего бывшего господина лишь один рубль двадцать алтын и две деньги-московки.
– А где ж я сыщу восемь рублев? – растерялся так и не понявший сути Живец.
– А в мошне у Карачева, – ехидно посоветовал Федор. – Я чаю, у него опосля продажи возов чуток завалялось.
– А яко же я… – начал было Живец, но тут к нему подскочила та самая молодайка.
– Волю тебе государь-батюшка дарует, глупый!
– Не государь, но его именем, – снова поправил Федор, но шустрая молодайка, не слушая его, уже кинулась к ступенькам крыльца, стремглав взлетела на них и рухнула в ноги опешившему Годунову, целуя острые носки его красных, с узорочьем, расшитых бисером сафьяновых сапог.
– Нет, ну яко она скоро-то, – удивлялся потом мой ученик, продолжая вспоминать столь приятную для него сцену. – А мне поначалу и невдомек – чего сотворити и что поведать?
– Так ведь ничего и не надо было делать – она сама со всем управилась, – улыбнулся я.
Молодайка и впрямь выручила растерявшегося царевича. Проворно вскочив на ноги, она повернулась к толпе и звонко выкрикнула, да такое…
– Есмь бог на небе, а Федор Борисыч на земле! – И, вновь повернувшись к Годунову, низко склонилась перед ним в поясном поклоне, скользнув пальцами руки по ступенькам. – Славься, батюшка ты наш милостливый. – И вновь, приветственно вздымая вверх руки, звонко-отчаянно потребовала от толпы: – Славься!
А в ответ дружный рев наконец-то все понявших людей, пришедших в восторг, пусть и слегка запоздалый, от такого решения.
И полетели вверх шапки – одна, другая, третья, а через несколько секунд я уже не видел ни одного мужика с покрытой головой.
Тут же, словно сам господь подтверждал решение Годунова, басовито грянуло с колокольни Ивана Великого. Эдакая звуковая небесная печать, утверждающая, что приговор справедлив и обжалованию не подлежит.
Понимаю, что совпало – наступило время обедни, вот и все, – но колокольный звон пришелся как нельзя кстати, еще пуще увеличив энтузиазм народа, который уже не кричал – ревел что есть мочи. До хрипоты!
А едва затих колокол, как мой талантливый ученик приступил к перевыполнению нашего первоначального плана. Он остановил молодайку, уже ухватившую за рукав по-прежнему недоумевающего Живца, и поднял руку, призывая толпу угомониться.
Узнав, как ее зовут – баба назвалась Певушей, впрочем, с таким-то голосом как же иначе ее звать, – Федор в наступившей тишине строго произнес:
– Сия исполненная истинно христианской доброты дщерь свершила самое богоугодное дело – спасла от лютой неминуемой смерти православную душу. Потому и ей ныне за это кликните славу, народ честной.
Речь Годунова явно пришлась по душе толпе. Снова поднялся рев. Правда, потише, чем в первый раз – зрители притомились, – но это если сравнивать, а сам по себе о-го-го.
Но молодайке хватило и того – взгляд растерянный, руки опущены, а по щекам ручьем слезы. Да и у самого Федора глаза тоже увлажнились – пробило парня от умиления.
Но, как оказалось, и это еще не все. Напоследок ученик выдал еще один экспромт:
– Зрю я, что на Руси не скоро свершается суд над худыми делами и не скоро даруется награда за добрые, но пусть ныне будет инако, а посему повелеваю оную Певушу пожаловать пятью рублями денег, да еще жалую подарок к свадебке ее. Правда, – он сокрушенно и чуточку виновато улыбнулся, простодушно повинившись, – запоздал малость мой дар, но уж лучше поздно, чем никогда.
С этими словами царевич, сняв со своего мизинца золотой перстенек и быстро прикинув на глазок, безошибочно надел его на безымянный палец остолбеневшей от таких щедрот молодайке, которая только хлопала глазами, не в силах произнести ни слова.
А Федор, ничуть не смутившись и ухватив Певушу под безвольно свисавшую руку, протянул ее Живцу, ошалело взирающему на все происходящее, и во всеуслышание наставительно произнес:
– Береги ее, вольный человек Живец, дабы и впредь она оставалась столь же голосистой. – И заговорщически подмигнул ему, вкладывая ладонь молодайки в мозолистую ладонь бывшего холопа.
И… грянул третий рев. Не слышал бы сам, ни за что бы не поверил – орали даже посильнее, чем в первый раз. Словно не было усталости, и глотки не надсадились, и хрипоты как не бывало. Глаза выпучены от старания, а у кого, наоборот, зажмурены от превеликой натуги. Иной же, бедолага, и вовсе сипит, но все одно из последних сил тянет: «Слава! Слава! Слава!»
И еще одно порадовало.
Дело в том, что в той толпе, причем бок о бок с Лохмотышем и еще десятком спецназовцев, стоял Игнатий. Рисковать я не хотел, вдруг что-то пойдет наперекосяк, потому и предупредил их, когда и в какую сторону приложить усилия.
Вообще-то и «Слава!» тоже должны были начать кричать именно они, да не успели. Расспрошенный в тот же вечер Игнатий рассказал мне о своих впечатлениях:
– Веришь, нет ли, княже, последнюю полтину отдал бы, чтоб сызнова таковское повидать.
Говорил он сипло – видно, тоже не щадил глотки, но я на всякий случай уточнил, вдруг он просто квасу холодного попил или молока, вот и…
– Какого квасу?! – даже слегка обиделся он. – Горланил что есть мочи, вот и того. И не потому, что ты просил, а просто душа от восторга ввысь рвалась.
– А насчет послушать не забыл? – напомнил я.
– Как же, слыхал, – кивнул он. – Да и мудрено не услыхать, коль все об одном и том же сказывают. Мол, многая лета Федору Борисовичу. Вовсе юн, а рассудил так – старику впору, да и то не каждому. А главное, по совести, без потачек. Кой-кто и вовсе помянул: поспешили, мол, с государем. Тот еще невесть каков, а ентот вон он, орленок младой. Враз видать, из чьего гнезда выпорхнул…
Оп-па!
Уже?! Ай да Федор-стрелец, удалой молодец!
Браво, князь Мак-Альпин.
Можно сказать, с перевыполнением плана шпарю.
Какие там в истории СССР лозунги были? Кажется, пятилетку в четыре года? Или в три? Но неважно – моими темпами ее и за полгода осилить можно, а уж за год – всяко.
Хотя обольщаться тоже ни к чему – рано. В этом направлении еще работать и работать. Сколько там зевак присутствовало? Где-то несколько сотен, не меньше. Ну пускай даже полтысячи – все равно в масштабах Москвы мизер.
Правда, к концу сегодняшнего дня, скорее всего, о суде и приговоре Годунова не знать будет только совсем глухой, но все равно…
Что ж, теперь пойдет полегче – телегу мы с места стронули, но и тяжелее – придется держать марку.
Я досадливо крякнул. Получалось, что все прочие дела надо побоку, потому что на следующее судебное заседание, которое состоится всего через два дня, в четверг, припрутся и стар и млад.
Значит, нужно срочно готовить новое театрализованное представление, да желательно не уступающее по зрелищности первому, а это ж сколько мороки!
Тут тебе и дельце подходящее отыскать, и подать его эффектно. Да чтоб сюжет был закручен, а уж про концовку и вовсе говорить нечего – и оригинальность надо соблюсти, и неожиданность, и…
Много чего надо.
Я так увлекся новыми радужными перспективами, размечтавшись, как станет рыдать народ при отъезде Годунова в Кострому, что прослушал конец рассказа Игнатия, а тот, помолчав и откашлявшись, попросил:
– А словцо мне тайное не молвишь, аки князь князю?..
– Словцо? Какое словцо? – спохватился я.
– Ты вот тута бровь нахмурил, а я и помыслил – неужто Федор Константиныч задумал сызнова Федора Борисыча на престол подсадить?
– С чего ты решил? – изумился я.
– Да уж больно тебе не по ндраву пришлось, когда я поведал, яко зашикали прочие людишки на того, кто про орленка вслух поведал. Вот мне и помстилось, будто…
– И впрямь помстилось, – перебил я его. – Такого и в мыслях не держал. – Но, не утерпев, поинтересовался: – А что, если б так? Ну не всерьез, в шутку спрашиваю, но если бы?
– Таковская шутка большой кровушкой припахивает, – вздохнул он и с укоризной посмотрел на меня.
Так-так. Раз большая кровь, значит, куча народу против, но есть и за, иначе откуда бы ей взяться?
– Выходит, есть такие, которые были бы рады Годунову на троне? – уточнил я.
– Как не быть. Знамо, имеются. Токмо…
– Все! – вновь оборвал его я. – Говорю ж, шутейно спрашивал. Ну и… вдруг самому Федору Борисовичу кой-что помстится, так я теперь буду знать, как ответить…
И я угадал. Полюбопытствовал мой ученик эдак вскользь, туманным полунамеком, что, может, оно и ни к чему трон-то освобождать, ась?
Не иначе как Мария Григорьевна встрепенулась, которая вместе с царевной наблюдала за судебным процессом от начала до конца, да вновь за старое взялась.
Ох и мамашка! Достанется же кому-то эдакая мегера в тещи – будет классический вариант с применением всех анекдотов.
Хотя чего это я? Не кому-то, а Квентину, тут и гадать нечего. Правда, темпы выздоровления у парня не ахти, но понемногу продвигаются, и все в нужном направлении, а это главное.