– Возможно, в этом отношении Ив как раз и удивит вас.
– Удивит? Что ж, это было бы очень хорошо.
И тут в дверь позвонили.
– Ага, – сказала Анна, – это наверняка он, мой гость.
Я спросила, можно ли мне где-нибудь освежиться, и она показала мне, где находится ванная. Вход туда был из спальни. Спальня была небольшая, но очень красивая; на стенах обои в стиле Уильяма Морриса[94]. Я включила холодную воду и поплескала себе в лицо. На мраморном столике в уголке лежал бюстгальтер Анны, аккуратно свернутый, а на нем, точно корона на подушечке в день коронации, лежало кольцо с изумрудом. Когда я вернулась в гостиную, Анна стояла возле дивана рядом с высоким джентльменом; его волосы с сильной проседью были словно присыпаны золой. Это был Джон Синглтон, бывший сенатор от штата Делавэр.
У входа в отель швейцар в цилиндре усаживал в такси какую-то франтоватую пару. Когда такси отъехало, он, обернувшись, встретился со мной взглядом, но и не подумал махнуть рукой следующему в очереди такси, лишь вежливо коснулся полей своей шляпы и чуть отступил, давая мне пройти. Видимо, он слишком давно здесь работал, чтобы совершить ошибку, свойственную лишь новичкам.
Когда я вернулась к себе, то сразу поняла, что сегодня действительно среда, потому что в квартире № 3В стыдливая невеста готовила соус болоньезе, ни во что не ставя рецепт своей матери. Должно быть, в записанном рецепте вместо двух зубчиков оказалось две головки чеснока, и теперь нам до конца недели предстояло носить на своей одежде запахи ее кулинарных ухищрений.
Войдя в квартиру, я ненадолго задержалась у кухонного стола, вывалив на него полученную почту. С первого взгляда моя корреспонденция выглядела столь же убого, как и в другие дни, однако между двумя счетами я обнаружила голубой, как яичко малиновки, конверт, посланный авиапочтой.
Адрес был написан рукой Тинкера.
Порывшись в своих запасах, я отыскала початую бутылку вина и хорошенько хлебнула прямо из горлышка. Вино пощипывало язык, словно воскресное причастие. Я налила себе полный стакан, села за стол и закурила.
Марки на конверте были английские. На одной, пурпурного цвета, была голова какого-то государственного деятеля, а на остальных, синих, – легковые автомобили. Такое ощущение, что во всех странах мира выпускают в основном марки с государственными деятелями и легковыми автомобилями. Интересно, почему никогда не бывает, например, марок с мальчиками-лифтерами или затурканными домохозяйками? Или с изображением лестниц в шестиэтажных домах и прокисшего вина? Я затушила окурок и вскрыла конверт. Письмо было написано на той бумаге, какую обычно предпочитают европейцы.
Бриксхэм, Англия, 17 июня
Дорогая Кейт,
Каждый день с тех пор, как мы отплыли от берегов Америки, кто-то из нас то и дело восклицает: «Как это понравилось бы Кейти!» Сегодня была моя очередь восклицать…
Далее Тинкер в двух словах сообщал о том, что они с Ив решили проехаться на автомобиле по всему побережью от Саутгемптона до Лондона и в итоге остановились в маленьком рыбацком селении. Пока Ив отдыхала в гостинице, Тинкер пошел прогуляться, но, куда бы он ни свернул, всюду ему был виден шпиль старой приходской церкви, самого высокого здания в этом крошечном городке. В итоге, двигаясь как бы по кругу, он перед этой церковью и оказался.
Внутри стены были побелены – как в одной из громадных церквей Новой Англии, – а в первом ряду на скамье сидела вдова какого-то моряка и читала сборник гимнов. В самом же дальнем углу я заметил какого-то лысого мужчину с фигурой борца; рядом с ним стояла корзина, полная ягод, а сам он плакал.
Внезапно дверь распахнулась, и в церковь ворвалась стайка девочек в школьной форме. Они громко разговаривали и смеялись, точно чайки на пляже. Лысый «борец» тут же вскочил и хорошенько их отчитал. Девчонки перекрестились в проходе меж рядами и бросились вон. И как раз в этот момент зазвонили колокола…
Вот уж действительно! Неужели нельзя было рассказать что-нибудь более интересное или приятное о том, как вы там проводите время? Я скатала письмо в тугой шарик и швырнула в мусорную корзину. Потом вытащила из сумки «Большие надежды» и вернулась к главе ХХ.
Мой отец никогда не ныл. Не любил. За все девятнадцать лет, что я провела с ним, он почти ничего не рассказывал о том, как служил в русской армии, как они с матерью пытались свести концы с концами, как она однажды просто взяла и ушла, бросив нас. А уж на здоровье свое он и вовсе никогда не жаловался, даже когда оно начало его подводить.
Но однажды вечером, когда конец его был уже совсем близок, а я сидела рядом и все пыталась развлечь его всякими смешными историями об одном придурке, с которым мне приходилось вместе работать, отец вдруг ни с того ни с сего поделился со мной некими размышлениями, которые показались мне настолько non sequitur[95], словно у него уже начался бред. Он говорил о том, что, какие бы препятствия ни встречались ему в жизни, как бы мучительно или безнадежно ни складывались события, он всегда знал, что прорвется, если будет уверен, что утром, которого будет ждать с нетерпением, непременно получит свою чашку кофе. И лишь десятилетия спустя я поняла, что он тогда дал мне некий важный жизненный совет.
Бескомпромиссность в достижении поставленной цели и поиск вечной истины – все это, безусловно, обладает даже определенной сексуальной привлекательностью, особенно для людей молодых, гордых и благородных; но когда человек теряет способность получать удовольствие от обыденных вещей – от сигареты, выкуренной на крылечке, от имбирного печенья, съеденного во время купания в ванне, – он сам, возможно, подвергает себя ненужной опасности. То, что отец тогда пытался мне объяснить, приблизившись к финальной точке своего жизненного пути, означало, что к подобному риску никогда не следует относиться с чрезмерной легкостью. И, напротив, человеку всегда стоит бороться за получение самых простых радостей и удовольствий, защищая их от показной элегантности и избыточной эрудиции, а также от всевозможных великосветских соблазнов.
Когда я вспоминаю о тех годах, то в ретроспективе понимаю, что моей «заветной утренней чашкой кофе» были книги Чарлза Диккенса. Пожалуй, иной раз и впрямь начинает раздражать приверженность Диккенса ко всем этим отверженным, но отважным и умным детям, и их антиподам-злодеям с остроумно подобранными именами. Но я давно пришла к выводу: какими бы грустными ни были сложившиеся обстоятельства, если меня после прочтения очередной главы романа Диккенса, словно мысль о пропущенной остановке метро, осенит внезапное желание читать дальше, то все в моей жизни, скорее всего, будет очень даже неплохо.
Возможно, впрочем, что я слишком часто читала конкретно эту книгу, а может, просто была раздражена тем, что даже Пип в данный момент оказался на пути в Лондон. В общем, не знаю уж, по какой причине, но я, прочитав всего две страницы, закрыла книгу и легла спать.
Глава одиннадцатаяРесторан «La Belle Époque»
В пятницу 24-го без четверти шесть все столы в секретарской были уже пусты. Кроме моего. Я как раз заканчивала печатать в трех экземплярах некий встречный иск и собиралась домой, когда краем глаза заметила Шарлотту Сайкс, приближавшуюся ко мне со стороны туалета. Она уже успела надеть туфли на высоком каблуке и блузку мандаринового цвета, которая совершенно дисгармонировала с ее наилучшими намерениями. Обеими руками она прижимала к себе сумочку. Ну, вот оно, с тоской подумала я.
– Кэтрин, ты что это так поздно работаешь?
С тех пор, как я спасла забытую Шарлоттой в метро папку с документами, она то и дело куда-нибудь меня приглашала: то на ланч в кафешке, то на шаббат с ее семьей, то просто покурить на лестничной площадке. Она даже как-то пригласила меня поплавать в одном из гигантских новых общественных бассейнов, построенных Робертом Мозесом[96], где обитатели внешних «боро» могли сколько угодно бултыхаться, как крабы в кастрюле. До сих пор мне удавалось отвертеться от ее приглашений под каким-нибудь заранее заготовленным предлогом, но я не была уверена, как долго еще смогу продержаться.
– Мы с Рози как раз собирались пойти к Браннигану и немножко выпить.
За спиной Шарлотты торчала Рози, занятая изучением собственных ногтей. Она была тщательно одета, и ее шейка была украшена подвеской типа «ах, я забыла застегнуть верхнюю пуговку на блузке!». В целом вид Рози говорил о том, что если ей не удастся романтическим путем проложить себе путь на вершину Эмпайр-стейт-билдинг, то она готова взобраться туда сама, подобно Кинг-Конгу. Впрочем, при сложившихся обстоятельствах ее присутствие можно было даже приветствовать: это делало для меня куда более легкой возможность сбежать сразу же после первого стаканчика и под любым вздорным предлогом. А если учесть мой недавний приступ жалости к себе, то, возможно, более внимательный взгляд изнутри на жизнь Шарлотты Сайкс – это как раз то, что доктор прописал.
– Ладно, – сказала я. – Сейчас. Только вещички соберу.
Я встала, накрыла машинку чехлом, взяла в руки сумочку, и тут с тихим, но отчетливо слышным щелчком зажегся свет над моей литерой «Q».
Выражение лица Шарлотты стало куда более недобрым, чем у меня. Господи, вечером в пятницу, без четверти шесть! – явно подумала она. Ну, что еще ей могло в такое время понадобиться?! Меня-то терзали совсем другие мысли. Дело в том, что в последнее время я с большим трудом заставляла себя вовремя встать с постели, а потому каждые два дня из десяти являлась на работу минут на пять позже положенного.
– Ничего, мы с вами там встретимся, – сказала я Шарлотте.