Затем он подталкивает ко мне стопку синек:
– Контент, передайте мистеру Моргану, что он на верном пути, но ему не хватает доброй сотни нужных предложений, и при этом тысяча слов у него явно лишняя. А мистеру Кэботу передайте следующее: да, да и нет. Скажите мистеру Спиндлеру, что он выстрелил абсолютно мимо цели. Для первого номера у нас по-прежнему нет главного материала. Проинформируйте их всех, что в субботу все отменяется. На ланч я буду есть окорок с цельнозерновым ржаным хлебом и мюнстерский сыр; да, и еще греческие приправы из магазина на Пятьдесят третьей улице.
Более или менее в унисон мы с Элли отвечаем: Да, сэр.
К 9.00 телефон трезвонит вовсю.
– Мне нужно немедленно переговорить с Мэйсоном.
– Я не стану встречаться с мистером Тейтом, даже если он мне заплатит!
– Моя жена, а она больна, возможно, позвонит мистеру Тейту. Я очень прошу его проявить разумное отношение к тому, в каком она состоянии, и посоветовать ей вернуться домой к детям и предоставить себя заботам лечащего врача.
– Я получила кое-какую информацию о своем муже, и это, возможно, покажется мистеру Тейту интересным. Речь идет о проститутке, полумиллионе долларов и собаке. Меня можно найти в отеле «Карлайл», где я записана под девичьей фамилией.
– Мой клиент, житель Нью-Йорка, человек поистине безупречный, узнал, что его ненормальная жена выдвигает против него самые фантастические обвинения. Передайте, пожалуйста, мистеру Тейту, что, если он в своем журнале, который, как известно, вот-вот выйдет, опубликует хоть какую-то из ее нелепых и печальных выдумок, мой клиент незамедлительно возбуждает дело не только против издательства, но и против мистера Тейта лично.
Как это пишется? Диктуйте, пожалуйста, по буквам. Как с вами соединиться? До какого времени можно звонить? Я непременно передам ему ваши слова…
– Гм-м… – Это мое внимание пытается привлечь своими покашливаниями Джейкоб Вейзер, главный корпоративный финансист «Конде Наст». Он давно уже стоит возле моего стола. Честный, много работающий человек, он, к сожалению, носит те отвратительные, приносящие несчастье усики, которые стали популярны благодаря героям Чарли Чаплина, но потом совсем другие «герои» вроде Адольфа Гитлера навсегда вывели их из моды. По выражению лица Вейзера легко можно догадаться, что «Готэм» он не любит ну вот ни капельки. И, возможно, считает затею Тейта нездоровой и исполненной скрытой похоти. Что в определенной степени соответствует истине, хотя в нашем будущем журнале разврата и гламура будет, разумеется, ничуть не больше, чем вообще на Манхэттене.
– Доброе утро, мистер Вейзер. Чем я могу вам помочь?
– Мне нужно увидеться с Тейтом.
– Да, я говорила с вашим помощником. К мистеру Тейту вы записаны на вторник.
– На 5.45. Это что, шутка такая?
– Нет, сэр.
– Знаете, я все-таки увижусь с ним прямо сейчас.
– Боюсь, это невозможно.
Мистер Вейзер молча тычет пальцем в ту сторону, где за стеклянной стеной мистер Тейт осторожно окунает кусочек шоколадки в недопитый кофе.
– Благодарю вас, мисс, но я увижусь с ним прямо сейчас.
Он решительно направляется ко входу в кабинет Тейта. Не сомневаюсь, он и жизнь свою готов отдать, лишь бы исправить неточности в балансе. Чтобы не дать ему ворваться в кабинет, мне остается одно: преградить ему путь собственным телом. Его лицо становится красным, как редиска.
– Послушайте, мисси! – говорит он, с трудом сдерживая бешенство, что, впрочем, плохо ему удается.
– В чем дело? Что здесь происходит?
Между нами внезапно возникает мистер Тейт, и его вопрос явно обращен ко мне.
– Мистер Вейзер желает непременно с вами увидеться, – объясняю я.
– Я полагал, что наше с ним свидание назначено на вторник.
– Да, согласно вашему расписанию.
– Тогда в чем же проблема?
Раздается трубный глас мистера Вейзера:
– Я только что получил последний отчет о расходах, связанных с содержанием ваших штатных сотрудников. Вы на тридцать процентов превысили бюджет!
Мистер Тейт медленно поворачивается к мистеру Вейзеру.
– По-моему, мисс Контент уже достаточно ясно дала понять вам, Джейк, что я в данный момент недоступен. Постарайтесь это уразуметь. Кстати, и во вторник я тоже буду недоступен. Будьте добры, мисс Контент, побеседуйте с мистером Вейзером вместо меня и запишите все, что его беспокоит. И, пожалуйста, постарайтесь сделать так, чтобы он понял: мы непременно в самое ближайшее время вернемся к поднятым им вопросам.
И мистер Тейт вернулся к своей шоколадке, а мистер Вейзер – к своей счетной машинке в далеком от нас кабинете на третьем этаже.
Большинство руководителей требуют от своих секретарей демонстрации должного уважения ко всем, с кем им приходится говорить, и надеются, что секретари со всеми будут учтивы и сдержанны. Но мистер Тейт подобных требований никогда не выдвигал. Напротив, он всегда подталкивал нас с Элли к тому, чтобы мы разговаривали с посетителями столь же высокомерно и нетерпеливо, как и он сам. Сперва я считала это просто неким иррациональным продолжением воинствующего аристократизма Тейта и следствием его невероятного самомнения в стиле «я – Король-Солнце». Но со временем я поняла, в чем была суть этой гениальной задумки. Заставляя нас обеих быть столь же грубыми и требовательными, как он, Тейт укреплял наши позиции в качестве ближайших к нему лиц.
– Эй, – окликает меня Элли, проскользнув через всю комнату к моему столу, – гляди-ка!
Юный посыльный приволок десятифунтовый словарь «Вебстер», перевязанный хорошеньким розовым бантом. Секретарша указывает ему на середину нашего зала.
Каждый из журналистов холодно смотрит на приближающегося курьера и криво улыбается, едва тот проходит мимо. Некоторые даже встают, чтобы посмотреть, чем закончится это шоу. Наконец парнишка останавливается перед Никласом Фезиндорфом. Увидев перед собой этот словарь, Фезиндорф становится почти таким же алым, как его яркое бельишко фирмы BVD. Но что еще хуже – посыльный начинает петь! Поет он на мотив простенькой, но весьма популярной на Бродвее любовной песенки. И, хоть и попадает время от времени «мимо нот», всю душу, кажется, вкладывает в эту песню:
Ты можешь в значении слов сомневаться,
Но все же вперед – и не стоит бояться!
Открой эту книгу, и сразу поймешь,
Какое значенье правдиво,
Какое есть явная ложь!
Тейт велел Элли заказать словарь и сам написал стишок. Но идея с «поющей телеграммой» и розовым бантом принадлежала ей.
В шесть часов мистер Тейт покинул свой кабинет, дабы успеть на поезд до Хэмптонс. В 6.15 я перехватила взгляд Элли. Мы дружно встали, накрыли чехлами машинки и надели пальто.
– Пошли, – сказала она, – давай отпразднуем свое освобождение, – и мы двинулись к лифтам.
В первый же день моей работы в «Готэм», когда я пошла в туалет, Элли тут же вскочила и направилась за мной. В туалетной комнате, склонившись над раковиной, торчала какая-то девица из художественного отдела. Элли велела ей не тянуть кота за хвост и немедленно выйти вон. На какой-то миг мне показалось, что она собирается отрезать мне челку или часть локонов, а потом вытряхнет содержимое моей сумочки в унитаз – именно так встречали новеньких в той школе, где я училась. Но Элли, прищурившись, посмотрела на меня сквозь стекла своих «кошачьих» очков и сразу перешла к сути дела.
Она сказала, что мы с ней как два гладиатора на арене Колизея, а Тейт – лев. Когда он вырывается из клетки, мы можем либо кружить вокруг него, либо, испугавшись, разбежаться в разные стороны и ждать, когда он нас съест. Если мы правильно раскинем карты, Тейт вскоре будет не в состоянии выбрать, на кого из нас он действительно может положиться. А потому Элли предлагала принять на вооружение несколько основных – и незыблемых – правил. Когда бы Тейт ни спросил, где находится одна из нас, ответ (днем или ночью) мог быть только один: в дамской комнате. Если же он попросит нас еще раз проверить работу друг друга, каждой позволено заметить только одну ошибку. А когда он кого-то из нас похвалит, надо отвечать, что ты никогда бы с этим не справилась без помощи второй ассистентки. Ну а по вечерам, когда Тейт уходил домой, мы ждали еще пятнадцать минут, чтобы уж точно убедиться, что он покинул здание «Конде Наст», и только тогда, держась за ручки, направлялись к лифту и спускались в вестибюль.
– Если мы ни разу не облажаемся, – сказала Элли, – то к Рождеству сами будем всем этим цирком управлять. Ну, Кейт, что ты на это скажешь?
В дикой природе некоторые животные – например, леопард, – охотятся в одиночку; а некоторые только стаей – например, гиены. Я отнюдь не была стопроцентно убеждена, что Элли – гиена. Зато была совершенно уверена: стать чьей-то жертвой она себе просто не позволит.
– А я скажу вот что: один за всех и все за одного.
В пятницу вечером некоторые девушки любили ходить в устричный бар на Гранд-Сентрал и позволяли парням, приехавшим на экспрессе из Гринвича, угощать их выпивкой. А Элли нравилось ходить в кафе-автомат[124], где она спокойно могла устроиться в полном одиночестве и слопать сразу два десерта и полную миску супа – именно в таком порядке. Ее восхищало царившее там полное равнодушие работников и посетителей, а также нейтральность поглощаемых ею кушаний.
Пока Элли ела свое пирожное с глазурью, а затем и мое, мы успели всласть посмеяться насчет этого цирка со словарем, потом обсудили ненависть мистера Тейта ко всему, что имеет пурпурный или розовый оттенок – к символу королевской власти, к сливам, к «розовой» прозе. Когда пора было уходить, Элли, как алкоголик, встала и пошла прямо к дверям, абсолютно ничем не показав, что несколько перебрала. Было уже половина восьмого. Выйдя на улицу, мы поздравили друг друга с очередным пятничным вечером без свидания, и Элли ушла. Но едва она повернула за угол, я вернулась в кафе, отыскала туалет и переоделась в самое лучшее из имевшихся у меня платьев…