Глядя на спящую Ив, я пыталась понять, что, черт побери, происходит. Почему она, пьяная в стельку, очутилась в этом глухом переулке? Куда подевались ее туфли? И где был Тинкер? Но, что бы там между ними ни случилось, сейчас Ив спала совершенно спокойно, дышала легко и свободно и в данный момент явно пребывала в мире с собой.
Наверное, думала я, такова исполненная особого значения ирония судьбы, что нам никогда в жизни не дано увидеть себя самих в состоянии подобного мирного сна. Мы можем разве что стать свидетелями процесса своего пробуждения, бросив взгляд в зеркало и увидев там отражение собственного лица, которое спросонья всегда кажется либо встревоженным, либо испуганным. Возможно, именно поэтому молодые родители так любят шпионить за собственными детьми, когда те крепко спят.
Утром, когда мы пили кофе и ели яичницу с табаско, Ив пребывала в весьма болтливом настроении – она без умолку рассказывала мне, какая была скука, пока они торчали на юге Франции, где дома ужасно старомодные, прямо какие-то заплесневелые, а пляжи битком забиты, ступить некуда, да еще и эта Висс устраивала сцены по поводу каждого фон Того или фон Этого. В общем, сказала Ив, если бы не замечательные французские круассаны и казино, я бы пешком домой ушла.
Я не мешала ей нести всю эту чушь, пусть выговорится, но когда она спросила, как у меня дела на работе, я вынула из кармана кольцо с бриллиантом и подтолкнула его к ней через стол.
– Ах да, – спохватилась она. – Мы это обсуждаем?
– Ну, наверное.
Она кивнула, пожала плечами и небрежно сообщила:
– Тинкер сделал мне предложение.
– Это замечательно, Ив. Поздравляю.
На лице у нее отразилось изумление.
– Ты что, шутишь? Ради бога, Кейти, перестань. Я его предложение не приняла.
И она ввела меня в курс дела, обо всем рассказав подробно. Сначала все было в точности так, как и в знаменитом «анекдоте» Дженерос: Тинкер действительно попросил у приятеля ял и вывез ее в открытое море, захватив с собой шампанское и цыпленка. Перекусив, они решили искупаться, всласть поплавали, вылезли, вытерлись, оделись, а потом Тинкер, опустившись перед Ив на колено, вытащил из солонки спрятанное там обручальное кольцо. И, разумеется, она тут же ему отказала. На самом деле она сказала буквально следующее: Почему бы тебе просто не въехать вместе со мной в еще один фонарный столб?
Когда Тинкер протянул ей кольцо, она даже прикоснуться к нему не захотела, и он в итоге попросту всунул его ей в ладонь и крепко сжал ее пальцы в кулак. А потом снова настоятельно попросил, чтобы она еще раз хорошенько все обдумала. Только обдумывать ей было нечего. Вечером она преспокойно улеглась спать и спала сном младенца. А на заре проснулась, встала, запихнула кое-какие свои вещички в приготовленную с вечера сумку и потихоньку выскользнула из дома через заднюю дверь, когда Тинкер еще крепко спал.
Целеустремленная, решительная, всегда точно знающая, что именно она делает, Ив – как ее ни назови – никогда не переставала меня удивлять. Я вспоминала, как всего полгода назад Ив в роскошном белом платье, красиво раскинувшись на диване в апартаментах Тинкера, лениво растворяла барбитураты в стакане с тепловатым джином. После этой праздной передышки она заставила себя подняться и начала метаться по городу, скупая тряпки, и мы все наблюдали за этим с различной степенью восхищения, зависти и презрения, абсолютно убежденные, что она напрашивается на официальное предложение со стороны Тинкера. И все это время она ждала, затаившись, как кошка в траве у амбара, когда каждый выскажет в ее адрес свою самодовольную и недальновидную оценку.
– Жаль, что тебя там не было, – сказала она с грустной улыбкой. – Мне кажется, ты бы просто описалась от восторга. Представляешь, он ведь целую неделю готовился к воспроизведению передо мной всех необходимых слов и телодвижений, а как только я сказала «нет», сразу направил яхту своего приятеля прямо на отмель. Он просто не знал, как ему теперь поступить с самим собой. И, наверное, сотню раз входил и выходил из каюты – все искал ружье с сигнальными ракетами. Потом спустил паруса. Взобрался на мачту. Он даже слез в воду и попытался толкнуть яхту.
– А ты что делала?
– А я просто лежала на палубе, допивая шампанское, и слушала свист ветра, хлопанье парусов, плеск волн…
Вспоминая об этом, Ив тщательно намазывала маслом кусочек тоста, и выражение лица у нее было почти мечтательное.
– Знаешь, это были для меня, пожалуй, первые три часа покоя за минувшие шесть месяцев, – призналась она и воткнула нож в масло, точно бандерилью в бок быка. – Но самое смешное, пожалуй, в том, что мы друг другу даже не нравимся.
– Да ладно.
– Ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ну, мы действительно неплохо развлеклись. Но по большей части он мне говорил про картофель, а я ему про картошку[153].
– И ты считаешь, что Тинкер тоже так воспринимает ваши отношения?
– Да, и даже больше того.
– Тогда зачем же он сделал тебе предложение?
Ив отпила глоток кофе, мрачно посмотрела на чашку и спросила:
– Как ты насчет того, чтобы по этому поводу повеселиться?
– Да пожалуйста! Но мне через полчаса на работу.
Она встала, отыскала в кухонном шкафу маленькую бутылку виски, сердито плеснула себе в чашку и снова села. Потом вдруг попыталась сменить тему:
– Откуда ты, черт побери, взяла столько книг?
– Это потом, сестренка, не спеши. Я тебя серьезно спрашиваю: если у вас что картофель, что картошка, то почему же он все-таки предложил тебе выйти за него замуж?
Ив пожала плечами, поставила чашку на стол. Потом все-таки сказала:
– Это была моя ошибка. Я забеременела и сказала ему об этом, когда мы уже в Англию приехали. А надо было держать язык за зубами. Если уж он постоянно меня раздражал, когда я еще только из больницы вышла, то легко можно себе представить, как он мне осточертел впоследствии.
Ив закурила и, откинув голову назад, выпустила в потолок струю дыма. Потом сказала, сокрушенно качая головой:
– Надо быть осторожней с парнями, которые считают, будто что-то тебе должны. Именно они-то в итоге и способны свести тебя с ума.
– Ну и как ты теперь собираешься поступить?
– Со своей жизнью?
– Нет. С ребенком.
– О, так я еще в Париже об этом позаботилась. А ему просто не стала ничего говорить. Я собиралась сделать все втихую, но в итоге мне пришлось сделать так, чтобы он об этом узнал.
Какое-то время мы молчали. Потом я встала и начала убирать со стола.
– У меня не было выбора, – пояснила Ив. – Он загнал меня в угол. Мы были в миле от берега.
Я, не отвечая, включила воду над раковиной.
– Кейти. Если ты сейчас начнешь мыть эти чертовы тарелки, как моя мать, я просто выброшусь из окна.
Я вернулась на прежнее место, и она, протянув над столом руку, стиснула мои пальцы.
– Не надо смотреть на меня так, будто я страшно тебя разочаровала. Мне этого не вынести. Я выдержу это от кого угодно – только не от тебя!
– Ты просто застала меня врасплох.
– Ну, это я заметила. Но и ты должна меня понять. Меня ведь в семье воспитывали так, чтобы я, став взрослой, рожала и растила детей, кормила свиней, сеяла кукурузу и благодарила за это счастье доброго Боженьку. Но после той злосчастной аварии я уяснила для себя кое-что весьма важное. И мне очень даже нравится пребывать по эту сторону ветрового стекла.
Именно так она и раньше всегда говорила: она была готова терпеть чье угодно влияние, но до тех пор, пока этот кто-то не попытается прижать ее к ногтю.
Склонив голову набок, Ив пристально вгляделась в мое лицо.
– Ну что, Кейти, готова ты с моей позицией примириться?
– Конечно.
– Даже притом что я гребаная католичка?
Я рассмеялась.
– Да. Я прекрасно знаю, что ты гребаная католичка.
Она затушила окурок и снова потянулась за сигаретой. В пачке осталась всего одна, но Ив вытащила ее, закурила, бросила спичку через плечо и протянула раскуренную сигарету мне, точно индейский вождь трубку мира предводителю соперничающего племени. Я сделала затяжку и вернула ей сигарету. Так мы и продолжали молча курить, передавая друг другу последнюю сигарету.
– А сейчас ты что собираешься делать? – наконец спросила я.
– Не знаю. «Бересфорд» пока что в полном моем распоряжении, но я не собираюсь там оставаться. Родители давно уже уговаривают меня вернуться домой, и я, возможно, все-таки нанесу им визит.
– А что собирается делать Тинкер?
– Он сказал, что, возможно, вернется в Европу.
– Чтобы воевать с фашистами в Испании?
Ив уставилась на меня, словно не веря собственным глазам. Потом рассмеялась и воскликнула:
– Черт побери, сестренка! Если он и собирается воевать, так только с волнами на Лазурном Берегу!
Через три дня вечером, когда я уже раздевалась, собираясь лечь в постель, зазвонил телефон.
Все время после того, как у меня побывала Ив, я его ждала – этого позднего звонка, когда Нью-Йорк погружен во тьму, а солнце встает где-то за тысячу миль отсюда над кобальтовым морем. Этот телефонный звонок – если бы не та случайная замерзшая лужа на Парк-авеню, на которой занесло молочный фургон, – мог прозвучать и полгода назад, и даже целую жизнь. Сердце мое сразу забилось. Я снова быстро надела через голову рубашку и сняла трубку.
– Алло?
Но, увы, услышала полузнакомый голос старого усталого аристократа.
– Это Кэтрин?
– …мистер Росс?
– Простите, что беспокою вас так поздно, Кэтрин. Я просто хотел спросить, не знаете ли вы, случайно…
И на том конце трубки воцарилось молчание, в котором прямо-таки слышались двадцать лет достойного воспитания и несколько сотен миль от Индианы до Нью-Йорка, которые тщетно пытаются совладать с эмоциями мистера Росса.
– Мистер Росс?
– Извините. Мне, наверное, следовало бы объясниться. По всей видимости, отношения Ив с этим молодым человеком, с Тинкером, подходят к концу…