– Да. Мы виделись с Ив несколько дней назад, и она мне все рассказала.
– А, хорошо. Я… Дело в том, что мы с Сарой… получили от нее телеграмму, в которой она написала, что приезжает домой. Мы поехали ее встречать, однако в поезде ее не оказалось. Сперва мы решили, что случайно пропустили ее, стоя на перроне. Но ее не было ни в ресторане, ни в комнате ожидания, и мы пошли к начальнику станции, желая узнать, была ли она в списке пассажиров. Он не хотел нам говорить. Утверждал, что это якобы противоречит их установкам, правилам вежливости и так далее. Но потом все же сообщил, что Ивлин действительно села на этот поезд в Нью-Йорке. Как видите, в поезде-то она ехала, но на нашей станции просто не сошла. Затем мы несколько дней пытались дозвониться до проводника, который, как оказалось, к этому времени уже побывал в Денвере и направлялся назад, на восток. Но Ив он запомнил – из-за того шрама, разумеется. И он нам сказал, что, когда поезд еще только подъезжал к Чикаго, она заплатила, сколько требовалось, чтобы продлить свой билет. И поехала дальше, в Лос-Анджелес.
Мистер Росс умолк и некоторое время собирался с силами. Потом сказал:
– Как вы понимаете, Кэтрин, мы всем этим попросту обескуражены. Я пытался дозвониться до Тинкера, но он, похоже, уехал за границу.
– Мистер Росс, я просто не знаю, что вам сказать.
– Кэтрин, я бы никогда не стал просить вас нарушить обещание, данное моей дочери. Если Ив не хочет, чтобы мы знали, где она находится, я готов это принять. В конце концов, она взрослая женщина и вольна сама выбирать свой путь. Но ведь мы ее родители. Вы тоже когда-нибудь поймете, что это такое. Мы не хотим совать нос в ее дела. Мы всего лишь хотим убедиться, что с ней все в порядке.
– Мистер Росс, если бы я знала, где Ив, я бы вам сказала! Даже если б она заставила меня дать ей клятву молчания.
Мистер Росс лишь коротко вздохнул – у меня чуть сердце не разорвалось, таким сдержанным и еле слышным был этот вздох.
Я хорошо представляла себе, как все это выглядело: супруги Росс наверняка встали на рассвете, чтобы вовремя добраться до Чикаго, и даже радио, скорее всего, по дороге не слушали, а лишь время от времени обменивались краткими фразами – но вовсе не потому, что, как это часто бывает в семейной жизни, время превратило их в чужих людей, а всего лишь потому, что сейчас как никогда были близки в испытываемых ими чувствах; они как бы существовали сейчас внутри того объединяющего их ощущения, которое из горького внезапно превратилось в сладкое, ибо их столь храбрая и самоуверенная дочь оказалась так больно ранена Нью-Йорком, что наконец-то решила вернуться домой. И вот они, одетые, как к воскресной службе, прошли через вращающиеся двери вокзала и стали пробираться сквозь густую толпу куда более демократично одетых отъезжающих и только что прибывших людей; они, конечно, немного волновались, но в целом пребывали в приподнятом настроении: ведь самую главную свою миссию они выполнили до конца – а это было важно не только для них, родителей, но и для их отпрысков. Какая же, наверное, пустота возникла в их душах, когда они поняли, что дочь не только не собиралась сходить с поезда, но даже показаться им не захотела.
Ив сойдет с поезда в совсем другом городе, за тысячу миль от Чикаго, и тамошний железнодорожный вокзал покажется ей наполненным светом и цветом, поскольку его архитектура куда больше соответствует оптимистичному современному стилю Запада, чем мрачные, похожие на промышленные предприятия американские вокзалы Востока. У нее не будет с собой чемодана, который еще нужно забрать у носильщика, и она, сильно прихрамывая, выйдет прямо на широкую обсаженную пальмами улицу, не имея перед собой никакой конкретной цели, не зная, куда ей двигаться дальше. И выглядеть она будет как некая старлетка, явившаяся сюда из некой куда более суровой и куда менее снисходительной страны.
Меня охватила волна горячего сочувствия к мистеру Россу.
– Я уж подумываю, не нанять ли мне какого-нибудь детектива, чтобы он ее отыскал, – сказал мистер Росс, явно не уверенный, будет ли подобный шаг правильным. – Она кого-нибудь в Лос-Анджелесе знает?
– Нет, мистер Росс. По-моему, у нее во всей Калифорнии нет ни одного знакомого.
Зато, если мистер Росс и впрямь собирается нанять детектива, подумала я, у меня для него найдется кое-какой дельный совет. Я скажу, что в первую очередь следует обойти все ломбарды и магазины, берущие вещи под залог, на расстоянии десяти кварталов от железнодорожного вокзала, ибо в одном из них вполне могли заложить или продать такие запоминающиеся украшения, как обручальное кольцо с крупным бриллиантом и одинокую бриллиантовую сережку из разрозненной пары – потому что именно в таком месте и начался новый этап жизни Ивлин Росс.
На следующий вечер мистер Росс снова позвонил. На сей раз он никаких вопросов не задавал и сразу сказал, что звонит лишь для того, чтобы сообщить мне последние новости: оказывается, он успел с утра побеседовать кое с кем из девушек, проживающих в пансионе миссис Мартингейл, но ни одна из них никаких известий от Ив не имела. Он также связался с Отделом пропавших и разыскиваемых людей в Лос-Анджелесе, но там, едва узнав, что Ив совершеннолетняя и сама купила себе билет, ему сразу же объяснили, что по закону она не относится ни к пропавшим, ни к разыскиваемым. Чтобы утешить миссис Росс, отец Ив проверил также все больницы и пункты скорой помощи.
Каково же было миссис Росс? Она, по его словам, стала похожа на человека, который оплакивает покойного, только еще хуже. Когда мать оплакивает умершую дочь, она печалится о том, что будущего у ее дочери уже нет и никогда не будет, зато она может найти утешение в воспоминаниях о прошлом, о тех днях, когда они были так близки. Но когда твоя дочь от тебя убегает, не желая даже увидеться с тобой, то самые нежные, полные любви воспоминания как раз и приходится отложить; а будущее твоей дочери, вполне живой и благополучной, все больше отдаляется от тебя подобно волне, отступающей во время отлива все дальше в море.
В третий раз мистер Росс позвонил просто так, никаких новостей, собственно, у него не было. Он сказал, что, перечитывая некоторые письма Ив (в поисках упоминаний о ее друзьях, которые могли бы ему помочь), наткнулся на то письмо, в котором Ив описывала первую встречу и знакомство со мной: Прошлым вечером я опрокинула тарелку с лапшой на одну из наших девушек; и оказалось, что она просто классная! Мы с мистером Россом от души над этим посмеялись, и он спросил:
– Я уж совсем и позабыл, что Ив сперва снимала отдельную комнату. Когда же вы с ней решили вместе-то поселиться?
И тут я поняла, в какое трудное положение сама себя поставила.
Дело в том, что мистер Росс и сам пребывал в похоронном настроении, но обязан был казаться сильным ради жены. Вот он и подыскивал себе такого собеседника, с которым мог бы предаться воспоминаниям. Этот человек должен был хорошо знать Ив, но находиться на безопасном расстоянии от мистера и миссис Росс. Я на эту роль подходила просто идеально.
Мне не хотелось оказаться немилосердной, да и короткие беседы с мистером Россом не были для меня таким уж неудобством, но сколько подобных разговоров еще последует? Насколько я знала, он во всем довольно медлителен: то есть медленно заводится и медленно успокаивается. Или, что еще хуже, принадлежит к числу тех, кто готов бесконечно долго лелеять свое горе, а не отпустить его. И как же мне в итоге выбираться из этой ситуации? Я, разумеется, не собиралась вообще не отвечать на его телефонные звонки. Но подумывала о том, что, может, стоило бы начать иной раз отвечать ему более грубо, чтобы до него наконец дошло?
Когда несколько вечеров спустя телефон снова зазвонил, я нетерпеливо сказала «Да?» таким тоном, словно одна моя рука уже сжимала брелок для ключей, а вторая была всунута в рукав пальто.
– Кейти?
…
– Тинкер?
– На какую-то секунду мне показалось, что я попал не туда, – сказал он. – Приятно снова услышать твой голос.
…
– Я виделась с Ив, – сказала я.
…
– Да, мне казалось, что ты вполне могла с ней увидеться. – Он как-то неискренне рассмеялся. – Я, конечно, здорово все напортил в 1938-м.
– Ты и все остальные.
– Нет. За свои поступки я отвечаю сам. Ибо с самой первой недели января каждое решение, которое я принял, оказалось неправильным. И, по-моему, довольно быстро Ив оказалась сыта мной по горло.
Точно печальную притчу он рассказывал мне, как во Франции приобрел привычку рано ложиться и вставать с восходом солнца, чтобы спокойно поплавать. Там были такие красивые восходы, гораздо красивее закатов, что он как-то спросил у Ив, не хочет ли она полюбоваться восходом с ним вместе. В ответ она стала пользоваться маской для сна и каждый день спала до полудня. А в самую последнюю ночь, когда Тинкер уже лег спать, она одна пошла в какое-то казино и играла в рулетку до пяти утра, а утром объявилась на подъездной дорожке с туфлями в руках как раз в то время, когда он собирался на пляж.
Тинкер рассказывал об этом так, словно это вызывало у обоих чувство досады и неловкости. Но у меня складывалось совсем иное впечатление. В каких бы границах ни существовали отношения Тинкера и Ив, сколь бы временными, неидеальными и непрочными эти отношения ни были, ни у одного из них не было причин унижаться из-за этой маленькой выдумки. Для меня, например, рассказ Тинкера о том, как он в одиночестве вставал на рассвете, чтобы полюбоваться восходом солнца, а потом предложил Ив разделить с ним это восхитительное зрелище, а также о том, что Ив все-таки появилась в самую последнюю минуту, чтобы пойти вместе с ним к морю, примчавшись для этого с другого конца города, где, собственно, и провела ночь, свидетельствовал как раз о самом лучшем, что в них обоих было.
В каждом из тех телефонных разговоров с Тинкером, которые я себе раньше воображала, он звучал по-разному. Он мог казаться мне сломленным. Или смущенным. Или кающимся. Но всегда был неспокойным, словно взбудораженным чем-то, словно только что на полной скорости влился в круг участников некоего незаконного соревнования, им же самим и устроенного. Но теперь, когда я действительно слышала в телефонной трубке его голос, он звучал абсолютно спокойно. Хотя все же чувствовалось, что Тинкер был виноват и наказан. И тем не менее голос его лился ровно и свободно. Я всегда замечала, что Тинкер отлично владеет своим голосом, и даже немного ему в этом завидовала. Лишь через какое-то время я поняла: спокойствие голоса Тинкера связано с тем, что он в данный момент явно испытывает облегчение. Голос его звучал как у человека, который сидит на бордюрном камне в незнакомом городе возле гостиницы, в которой только что случился пожар, и понимает, что потерял там почти все, кроме собственной жизни.