Тинкер кивнул метрдотелю, который стоял рядом, давая понять, что они готовы расплатиться. Но когда мэтр поставил на стол маленький покрытый красным лаком подносик, именно Анна протянула руку и взяла с него счет. А Тинкер и глазом не моргнул.
На счет она, впрочем, лишь глянула и, пока Тинкер допивал что-то из своего стакана, вытащила из сумочки портмоне и извлекла оттуда очередную пачку новеньких банкнот. Застежка на кошельке была серебряная, сделанная в форме туфельки на высоком каблучке – нет сомнений, ее изготовил тот же мастер, создавший и прихотливой формы шейкер для мартини, и сигаретницу, и множество других изящных аксессуаров, которыми пользовался Тинкер. Как сказал тот техасец: услуга за услугу.
Расплатившись, Анна подняла голову и тут увидела меня, стоявшую в дверях зала. Ничуть не изменившись в лице, она энергично помахала мне рукой. Она и не думала прятаться за восточным экраном или пальмой в горшке.
Тинкер, проследив за ней взглядом, тоже увидел меня. И мгновенно все его очарование словно вывернули наизнанку. Лицо стало серым. Мускулы как будто обвисли. У природы есть свои способы показать кого-то совсем не таким, каким он хотел бы казаться.
Единственным утешением, когда тебя унизили, является присутствие духа, позволяющее немедленно и с достоинством удалиться. Не сказав Битси ни слова, я пересекла лобби и через алые входные двери выбежала на улицу, хватая ртом холодный осенний воздух. На той стороне улицы странным образом зависло одинокое облачко, похожее на аэростат, зацепившийся за верхнюю часть рекламы «Сбережения и ссуды». Облачко еще не успело отцепиться, как Тинкер оказался рядом со мной.
– Кейти…
– Ты извращенец!
Он попытался взять меня за локоть. Я вырвалась, сумочка вылетела у меня из рук, и все ее содержимое рассыпалось по земле. Тинкер снова неуверенно произнес мое имя. Я опустилась на колени и принялась собирать свое барахло. Он тоже встал на колени и попытался мне помочь.
– Прекрати! – крикнула я, и мы оба тут же вскочили.
– Кейти…
– Так вот чего я так долго ждала?
Может быть, я даже выкрикнула эти слова.
И тут с моей щеки что-то упало мне на тыльную сторону ладони. Да, это была самая настоящая слеза. И тогда я дала Тинкеру пощечину.
Это помогло. Во всяком случае, душевное равновесие я отчасти восстановила. Зато он, полностью утратив самообладание, снова умоляющим тоном окликнул меня:
– Кейти! – Видимо, на большее у него воображения не хватило.
– Отрубить тебе голову! – сказала я.
Я миновала уже полквартала, когда меня нагнала Битси. Странно, но она совершенно запыхалась; видно, и впрямь бежала изо всех сил.
– Что это такое было?
– Извини, – сказала я. – У меня просто немного голова закружилась.
– Это у Тинкера немного голова закружилась!
– Да? Ты что, все видела?
– Нет. Зато я видела у него на физиономии отпечаток чьей-то ладони. И, по-моему, он примерно соответствовал размеру твоей руки. Что между вами произошло?
– Да так, ерунда. Глупости. Ничего особенного. Просто небольшое недоразумение.
– Это Гражданская война была недоразумением. А у вас произошла самая настоящая любовная ссора.
Битси была в одном платье без рукавов. Ее голые руки уже покрылись мурашками.
– Господи, где же твое пальто? – спросила я.
– Ты так быстро убежала, что мне пришлось оставить его в ресторане.
– Мы можем вернуться.
– Ни в коем случае.
– Но нам следует его забрать.
– Перестань беспокоиться насчет моего пальто. Оно меня найдет. Именно для таких случаев я всегда и оставляю в кармане пальто кошелек. Итак, из-за чего вы поссорились?
– Это долгая история.
– Длинная, как Левит? Или как Второзаконие?
– Длинная, как весь Ветхий Завет.
– Тогда ни слова больше.
Битси повернулась к проезжей части и подняла руку. Почти мгновенно рядом с ней материализовалось такси, словно она обладала некой властью над царством этих машин.
– Водитель, – приказала она, – найдите Мэдисон-авеню и поезжайте по ней прямо.
Затем она удобно откинулась на спинку сиденья и замолчала. Мне показалось, что и я должна сделать то же самое. Примерно так же доктор Ватсон хранил молчание, дабы не мешать Шерлоку Холмсу размышлять, применяя знаменитый дедуктивный метод. На Пятьдесят второй улице Битси велела шоферу остановиться.
– А ты сиди и не шевелись, – сказала она мне, выпрыгнула из такси и нырнула в «Чейз Нэшнл Бэнк». Через десять минут она вернулась, и я увидела, что на плечи ей кто-то заботливо накинул свитер, а в руках у нее толстый конверт с деньгами.
– Где ты взяла этот свитер?
– Да они в «Чейзе» что угодно для меня сделают.
Она наклонилась к водителю.
– А теперь, пожалуйста, отвезите нас в «Ритц».
Почти пустой обеденный зал в «Ритце» выглядел по-версальски роскошно и безумно глупо. Так что мы, пройдя через лобби, решили заглянуть в бар. Здесь и освещение было не такое яркое, и само помещение поменьше, и не так много завитушек в стиле Людовика Четырнадцатого. Битси одобрительно кивнула:
– Ну вот, это уже на что-то похоже.
Мы прошли в отдельный кабинет у задней стены бара, и Битси, заказав гамбургеры, жареную картошку и бурбон, выжидающе на меня уставилась.
– Мне не стоит говорить об этом, – сказала я.
– Кей-Кей, эти шесть слов я люблю больше всего.
И я все ей рассказала.
Рассказала, как мы, Ив и я, познакомились с Тинкером в «Хотспот» накануне Нового года, как потом шлялись втроем по городу, как обманным путем проникли в кинотеатр «Капитолий», как ходили на представление в «Чернов». Рассказала, как впервые встретилась с Анной Гранден в клубе «21», как она назвалась крестной матерью Тинкера. Рассказала о той ужасной аварии, о том, как Ив понемногу приходила в себя и выздоравливала; и о том вечере, когда я жарила Тинкеру яичницу и мы сидели с ним на кухне, я тоже рассказала, как и о судьбоносном поцелуе у дверей лифта. Рассказала, как провожала их пароход, отплывающий в Европу, и о письме Тинкера, которое он прислал мне из Бриксхэма. Я рассказала Битси, как своим умением вести умные беседы заработала себе новое, более интересное место работы, а заодно и сумела проникнуть в такие «великосветские» круги, где вращаются Дики Вандервайл, Уоллес Уолкотт и она, Битси Хоутон, урожденная Ван Хьюз.
Ну а потом я рассказала ей о том позднем ночном звонке, который раздался в моей квартире вскоре после исчезновения Ив. Рассказала, что волновалась, как школьница, и, едва успев собрать дорожную сумку, поспешила на Пенсильванский вокзал, чтобы успеть на поезд на Монреаль, который и отвез меня туда, где ухает сова, пылают дрова в камине, а тебя угощают консервированной свининой с бобами, разогрев ее прямо над пламенем очага.
Битси сделала последний глоток бурбона и заявила:
– Да это же просто Гранд-Каньон, а не история! В милю глубиной и в две шириной.
Метафора была удачная. Миллион лет социального поведения лишь углубили эту пропасть, и теперь, чтобы достичь ее дна, требовалось навьючить целого мула.
Наверное, я все-таки ожидала, что за этим последует некая доля сестринского сочувствия; а если не сочувствия, то справедливого гнева. Но Битси так и не проявила ни того, ни другого. Подобно приглашенному лектору, она, похоже, была вполне удовлетворена тем, что сумела со смыслом провести этот день. Махнув рукой официанту, она заплатила по счету, и мы вышли на улицу.
Когда мы уже собирались разойтись в разные стороны, я все-таки не удержалась и спросила:
– А что же дальше?..
– А что – дальше?
– Что, по-твоему, мне дальше-то делать?
Она с легким удивлением глянула на меня.
– Как это что? Да продолжай в том же духе!
До дома я добралась только в шестом часу. Мои соседи, Циммеры, как всегда оттачивали друг на друге свой сарказм. Сидя за ранним ужином, они, словно скульпторы, подражающие Микеланджело, аккуратно и даже с любовью откалывали друг от друга по кусочку, работая молотком.
Я прямо возле холодильника скинула с ног туфли, плеснула в стакан изрядную порцию джина и рухнула в кресло. Пожалуй, то, что я рассказала Битси свою историю, мне помогло даже больше, чем та затрещина, которой я наградила Тинкера. После разговора с Битси я вроде бы вновь обрела некую перспективу и способность анализировать собственные поступки. Мое теперешнее настроение было отчасти сродни тому болезненному восхищению, какое, должно быть, испытывает исследователь-патолог, обнаружив на поверхности собственного тела некое опасное изъязвление.
Есть одна салонная игра, она называется «По дороге в Кент». Кто-то из играющих описывает некую прогулку, которую он совершил по дороге в Кент, и все то, что он видел и слышал в пути: бродячих торговцев, повозки и кареты, вересковые пустоши, жалобные крики козодоя, ветряные мельницы и золотой соверен, нечаянно оброненный аббатом в канаву. Закончив рассказ, он еще раз его повторяет, но не дословно, а опуская некоторые детали и добавляя другие, а также переставляя местами кое-какие описания. Игра, собственно, заключается в том, чтобы определить как можно больше таких изменений в рассказе о путешествии. И вот я, сидя у себя дома, вдруг поняла, что сама с собой играю в некую версию «Дороги в Кент», где дорога – это тот период времени, в течение которого я была знакома с Тинкером: от 31-го декабря прошлого года по сегодняшний день.
В эту игру выигрывает тот, кто обладает не столько памятью, сколько развитой способностью визуализировать устный рассказ. Он как бы представляет себя на месте самого путешественника и по мере того, как разворачивается его рассказ, использует свою способность вообразить то, что путешественник якобы видел, так что, когда тот начинает рассказывать во второй раз, отличия сразу же сами собой бросаются в глаза. Вот и я, начав во второй раз вспоминать события 1938 года и избрав отправной точкой наше знакомство в «Хотспот», постепенно двигалась дальше сквозь пеструю череду событий, которые каждый день дарит жизнь на Манхэттене, и заново рассматривала различные мелкие детали, вскользь брошенные замечания и, казалось бы, не имеющие значения поступки – и все это как бы сквозь призму взаимоотношений Тинкера и Анны. И как же много восхитительных изменений я обнаружила…