– Как дела?
Ответом Хэнк себя не затруднил. Он даже не встал, чтобы поздороваться, и ничего не спросил. Вопросы типа «Как дела?» или «Как живешь?» Хэнк перестал задавать уже очень давно.
– Что это у тебя там такое? – спросил Хэнк, мотнув головой и указывая на спрятанную под курткой шляпу. – Голова Иоанна Крестителя?
– Нет. Обыкновенная панамская шляпа.
Хэнк кивнул с кривой усмешкой.
– Панамская, значит!
– Просто она от дождя сильно садится.
– Ну еще бы!
Решив сменить тему, он спросил у Хэнка:
– Как у тебя с работой?
– Все тип-топ, как я и предполагал, даже еще лучше.
– Все торговые палатки расписываешь? Или маркизы над входами?
– Ты разве не слышал? Мне удалось продать целую кучу своих картин Музею современного искусства. Как раз вовремя – иначе меня бы на улицу вышвырнули.
– Я, в частности, и поэтому хотел с тобой увидеться. Мне тут выпала нежданная удача – я получил довольно крупную сумму денег. Не знаю уж, когда мне снова так повезет. Так что ты вполне можешь этими деньгами воспользоваться, чтобы заплатить за аренду…
Он вытащил из кармана конверт.
При виде пухлого конверта выражение лица Хэнка стало совсем кислым.
Возле них вдруг затормозила какая-то машина. Полицейская. И он, не оборачиваясь, быстро сунул конверт в карман.
Полицейский, сидевший рядом с водителем, опустил стекло. У него были темные брови и оливкового цвета кожа.
– У вас все в порядке? – спросил полицейский с явным желанием помочь, если что.
– Да, офицер. Спасибо, что остановились.
– О’кей, – сказал патрульный. – Но вообще вы тут поосторожней. В этом квартале ниггеров полно.
– Это вы, офицер, точно заметили, – бросил Хэнк через плечо. – А вы осторожней на Мотт-стрит. Там сплошные макаронники живут.
После этих слов оба полицейских вышли из машины. У водителя была наготове дубинка. Хэнк встал и спустился на тротуар им навстречу.
Ему просто пришлось встать между Хэнком и полицейскими, вытянув перед собой руки и как бы отгораживая их друг от друга. Извиняющимся тоном он тихо сказал:
– Это мой брат. Он вовсе не хотел вас обидеть. Просто он пьян. Я его сейчас как раз домой веду.
Полицейские молча смотрели на него. Видимо, изучали его костюм и модную стрижку.
– Ну хорошо, – сказал тот, что раньше сидел на пассажирском сиденье. – Но лучше бы он нам здесь сегодня ночью больше не попадался.
– А еще лучше – чтоб мы его вообще больше никогда не видели, – прибавил водитель.
После чего они сели в машину и уехали.
Он повернулся к брату.
– И о чем ты только думал, Хэнк? – сказал он, качая головой.
– О чем я думал? А думал я о том, что лучше бы ты собственными гребаными делами занимался, а в мои не лез.
В общем, все пошло совсем не так, как он надеялся. Он снова сунул руку в карман и вытащил конверт с деньгами. Теперь они с братом стояли лицом друг к другу.
– Вот, возьми, – сказал он примирительным тоном. – И давай поскорей отсюда выбираться. Если хочешь, можно куда-нибудь пойти и немного выпить.
Хэнк на деньги даже не посмотрел.
– Мне твои деньги не нужны.
– Возьми, Хэнк.
– Ты их заработал. Пусть они у тебя и останутся.
– Да ладно тебе, Хэнк. Я же для нас обоих их заработал.
Он еще и договорить не успел, но уже понял, что произносить этих слов не стоило.
Ну, вот оно, думал он, сейчас он меня ударит. Он видел, как Хэнк, развернувшись всей верхней частью туловища, замахивается, и его рука от самого плеча словно вытягивается и сбивает его с ног.
Как раз в эту минуту дождь полил как из ведра.
У Хэнка всегда был хороший кросс[164], думал он, чувствуя на губах железистый привкус крови.
И тут Хэнк наклонился над ним – но не для того, чтобы протянуть руку и помочь ему встать. А всего лишь для того, чтобы сказать: убирайся отсюда прочь.
– И больше никогда не пытайся всучить мне эти гребаные деньги. Я тебя не просил их зарабатывать. Я ведь не проживаю в апартаментах на Сентрал-Парк. Это по твоей части, братец.
Когда Хэнк отошел от него, он сел и вытер окровавленный рот.
А Хэнк вдруг шагнул в сторону, наклонился и что-то поднял. Может, это деньги из конверта высыпались, предположил он. Но оказалось, что это не деньги. Это была его панамская шляпа.
Хэнк нахлобучил на него шляпу и, не говоря ни слова, пошел прочь, а он так и остался сидеть на бетоне под проливным дождем и со шляпой на голове, которая, как известно, сильно садится от дождя.
Осень
Глава двадцатаяВ аду так не пылает ярость[165]
В ту осень 1938 года я без конца читала Агату Кристи – чуть ли не все ее книги прочла. Про Эркюля Пуаро, про мисс Марпл. «Смерть на Ниле», «Таинственное дело в Стайлсе». Убийства, убийства… в дюнах… в доме викария… в Восточном Экспрессе. Я читала эти романы в метро, в кафе и в постели, оставшись одна.
У вас, вероятно, имеется собственное мнение относительно психологических нюансов Пруста или повествовательного размаха Толстого, но вряд ли вы станете оспаривать тот факт, что удовольствие миссис Кристи доставить умеет. К тому же ее книги невероятно занимательны.
Да, они действительно выстроены по одной и той же формуле. Но это, кстати, одна из причин того, что они доставляют читателю такое удовольствие. Каждый персонаж, каждая комната, каждое орудие убийства вызывают ощущение чего-то нового и одновременно знакомого, как шум прибоя (только роль дядюшки-колонизатора, приехавшего из Индии, в следующем романе играет старая дева из Южного Уэльса, а никак не совпадающие концы повествования все же соединяются, когда бутылка с ядом для лисиц обнаруживается на верхней полке в сарае садовника). Миссис Кристи скупо выдает свои маленькие сюрпризы – так нянюшка с хорошо рассчитанной неторопливостью распределяет сладости среди своих маленьких подопечных.
Но, по-моему, есть и еще одна причина любви читателей к романам Кристи – может быть, не менее, а то и более важная, чем все прочие, – которая заключается в том, что в мире Агаты Кристи каждый получает по заслугам.
Наследство или нужда, любовь или утрата, удар по голове или петля палача – на страницах книг Агаты Кристи мужчины и женщины, каков бы ни был их возраст и сословие, обязательно встречаются лицом к лицу с той судьбой, которая им уготована свыше. Пуаро и Марпл – это на самом деле отнюдь не главные герои в традиционном понимании этого термина. Они, скорее, являются просто носителями некоего внутреннего морального равновесия, установленного Создателем в начале времен.
По большей части в своей повседневной жизни мы миримся с бесконечными свидетельствами того, что никакой всемирной справедливости не существует. Подобно тягловой лошади, мы, низко опустив голову, тащимся по знакомой мостовой, везя телегу с имуществом хозяина, на нас, как всегда, надеты шоры, и мы терпеливо ждем награды в виде маленького кусочка сахара. Но бывают все же такие моменты, когда осуществляется та справедливость, которую обещает нам Агата Кристи. И тогда мы оглядываемся вокруг, видим, какие персонажи участвуют в спектакле, который поставила наша собственная жизнь – наши наследники и наследницы, наши садовники и викарии, наши нянюшки и наши запоздалые гости, которые оказываются совсем не такими, какими казались раньше, – и обнаруживаем, что еще до конца уик-энда каждый из собравшихся получит свой заслуженный десерт.
Но и в таких случаях мы редко вспоминаем о том, что среди всех прочих следует учитывать и себя самого.
А тем сентябрьским утром, во вторник, когда Мэйсон Тейт столь оригинальным способом продемонстрировал свою обеспокоенность моим здоровьем, я и не подумала перед ним извиняться за пропущенный рабочий день. И уж тем более не собиралась что-либо ему объяснять. Спокойно усевшись в приготовленное мне инвалидное кресло, я начала печатать, потому что точно сознавала: я нахожусь в трех шагах от ловушки.
В мире Мэйсона Тейта не было места извиняющим обстоятельствам или взаимной верности, так что он вряд ли потерпел бы и проявление сотрудниками беспечности, небрежности, какой-то особой смекалки или прочих проявлений самоуверенности. Мне предстояло попросту снова сунуть шею в привычное ярмо и принять любые дополнительные унижения, которые наш босс для меня приберег, пока я не заслужу возможность опять пользоваться его благорасположением.
Именно так я и поступила. Во-первых, на работу являлась чуть раньше остальных. Во-вторых, избегала болтовни с коллегами. В-третьих, без малейшей усмешки слушала, как мистер Тейт в пух и прах разносит других своими замечаниями. А вечером в пятницу, когда Элли снова позвала меня в кафе-автомат, я отказалась и, как раскаивающаяся средневековая грешница, отправилась домой и принялась красиво выписывать на листок бумаги правила грамматики и правильного использования слов, намереваясь затем в редакции прикрепить этот листок на стену над своим столом:
– Если вам очень не хочется что-то делать, вы делаете это неохотно, а не не охотно.
– Выбирая из двух слов toward – towards, следует помнить, что первое предпочитают в Америке, а второе – в Великобритании.
– В притяжательном падеже апостроф ставится после всех имен собственных, заканчивающихся на «s», за исключением имен Moses и Jesus.
– Не злоупотребляйте использованием двоеточий и безличных оборотов.
И тут, как по сигналу, в мою дверь постучали.