Раздались три коротких вежливых стука, слишком манерно-изысканных, чтобы это мог оказаться, скажем, следователь Тилсон или курьер из «Вестерн Юнион». Я открыла дверь и обнаружила за ней секретаря Анны Гранден. Он был в строгом костюме-тройке, застегнутом на все пуговицы.
– Добрый вечер, мисс Контент.
– Контент!
– Да. Конечно, Контент.
Хоть Брайс и был дисциплинированным, как прусский солдат, он все же не смог противиться желанию посмотреть, где я живу, и поверх моего плеча мгновенно окинул взглядом всю мою квартиру.
Сумма того немногого, что он увидел, добавила его скупой улыбке капельку самодовольства.
– Ну, я вас слушаю, – не выдержала я.
– Прошу прощения, что побеспокоил вас дома…
Слово «дома» он произнес с несколько более мрачной интонацией, словно желая обозначить этим свое сочувствие.
– Но миссис Гранден хотела, чтобы вы получили это как можно скорее.
И он двумя пальцами протянул мне маленький конверт. Я взяла его и, как бы взвесив, спросила:
– А что, это было слишком важное послание, чтобы доверить его почте?
– Миссис Гранден надеялась получить ответ незамедлительно.
– А просто позвонить она не могла?
– Напротив. Мы пытались вам звонить. Много раз. Но, похоже…
И Брайс указал на телефонную трубку, которая по-прежнему валялась на полу.
– Ах да…
Я вскрыла конверт. Внутри была маленькая записка, написанная от руки: Пожалуйста, приходите ко мне завтра в четыре, нам нужно поговорить. По-моему, это важно. И подпись: С уважением, А. Гранден, после которой следовал постскриптум: Я заказала оливки.
– Могу я передать миссис Гранден, что вы придете? – спросил Брайс.
– Боюсь, мне придется немного подумать.
– Осмелюсь спросить, мисс Контент, сколько времени на это может потребоваться?
– Я дам ответ завтра. Но вы, если хотите, можете подождать.
Естественно, мне следовало бы швырнуть присланную Анной «повестку» в мусорное ведро. Почти все повестки заслуживают подобного бесславного конца. А поскольку Анна была женщиной с умом и волей, к повестке, полученной от нее, следовало отнестись с особым недоверием. Да еще и это ее самоуверенное заявление, что именно я должна к ней прийти! Какая наглость, сказали бы в любом месте, кроме Нью-Йорка.
Я разорвала письмо на тысячу кусочков и швырнула в то место, где у стены должен был бы находиться камин. А после этого старательно изучила свой гардероб, думая, что же мне надеть.
Для чего, собственно, соблюдать все эти церемонии? Разве мы не находимся уже в нескольких сотнях морских миль от всяческой показухи? Хотя Эркюль Пуаро, конечно же, подобное приглашение не отверг бы, надеясь – мало того, рассчитывая, – что столь непредвиденное развитие событий способно приблизить торжество справедливости.
И потом, я никогда не могла сопротивляться двум словечкам в конце письма: «с уважением». А также людям, которые сразу и так точно запоминают мои коктейльные предпочтения.
Когда я ровно в четверть пятого позвонила в дверь номера 1801, ее с елейной улыбкой распахнул передо мной все тот же Брайс.
– Здравствуйте, Брайс-с-с, – сказала я, растягивая «с» до тех пор, пока оно не превратилось в шипение.
– Мисс КонТЕНТ, – сказал он, давая сдачи. – Мы вас так жда-али.
Он указал в сторону холла, но я, словно не заметив этого, прошла мимо него прямо в гостиную.
Анна сидела за рабочим столом. На ней были очки в такой полуоправе, какие носят не в меру благонравные женщины – очень показательная деталь. Она оторвала взгляд от письма, которое писала, и удивленно приподняла бровь, показывая этим, что я несколько превысила нормы вежливости. Чтобы сравнять счет, она указала мне на диван, а сама продолжала писать. На диван я не села, а прошла мимо ее стола и встала у окна.
Вдоль всего Сентрал-Парк-Вест среди густых крон деревьев торчали отдельные многоквартирные дома – точно жители пригорода на железнодорожной платформе в те ранние утренние часы, что предшествуют обычному часу пик. Небо было ярко-синим, как на картинах Тьеполо[166]. После недели неожиданных холодов листва на деревьях сменила окраску, и теперь ярко-оранжевый покров раскинулся до самого Гарлема. Казалось, будто парк, светящийся теплыми тонами, – это внутренность шкатулки с драгоценностями, а небо – крышка. Надо отдать должное Олмстеду[167], думала я: он был абсолютно прав, когда сровнял с землей кварталы бедноты, расчищая место для своего великолепного парка.
Я слышала, как у меня за спиной Анна, дописав письмо, сворачивает листок, запечатывает конверт и быстро надписывает адрес. Наверняка, очередная повестка кому-нибудь.
– Благодарю вас, Брайс, – сказала она, вручая ему письмо. – На сегодня это все.
Я обернулась как раз в тот момент, когда Брайс выходил из комнаты. Анна одарила меня благожелательной улыбкой. Выглядела она, как всегда, роскошно – глаз не отвести. И явно не испытывала ни малейшей растерянности.
– Ваш секретарь, пожалуй, излишне педантичен, – заметила я, садясь на диван.
– Кто, Брайс? Да, вполне возможно. Но он способный и со всем вполне справляется. Он, пожалуй, даже мой протеже.
– Протеже? Вот как? В чем же вы ему покровительствуете? В фаустианских сделках?
Анна иронично приподняла бровь и двинулась к бару.
– Вы весьма начитанны для девушки из рабочего класса, – сказала она, стоя ко мне спиной.
– Вы находите? А я обнаружила, что все мои сколько-нибудь начитанные знакомые исключительно из рабочего класса.
– Да неужели? И о чем это, по-вашему, свидетельствует? О том, что бедность чиста и непорочна?
– Ну что вы! Просто чтение – это самое дешевое из развлечений.
– Но только не в этом доме! – сказала Анна и захохотала как матрос.
Затем она обернулась, держа в руках два бокала с мартини, уселась в кресло в пол-оборота ко мне и поставила напитки на стол. В центре стола стояла большая ваза с фруктами, настолько разнообразными, что половина из них была мне совершенно незнакома. Например, какой-то зеленый мохнатый шарик и странноватого вида желтый суккулент, похожий на миниатюрный футбольный мяч. Наверное, подумала я, эти фрукты, чтобы оказаться у Анны на столе, проделали куда более длинное путешествие, чем я за всю мою жизнь.
Рядом с фруктами стояла тарелочка с обещанными оливками. Анна взяла тарелочку и ссыпала половину оливок в мой бокал. Их там оказалось слишком много, и они всплыли на поверхность подобно вулканическому острову.
– Кейт, – сказала Анна, – давайте попробуем обойтись без кошачьей свары. Я понимаю, это искушение и весьма сладкое, но это недостойно нас обеих.
Она подняла свой бокал и потянулась ко мне:
– Ну что, мир?
– Конечно, – сказала я и чокнулась с ней.
Мы выпили, помолчали, и я спросила:
– Может быть, вы все-таки объясните, зачем просили меня прийти?
– Вот это правильно, – сказала она и, вытянув руку, ловко сняла верхнюю оливку с моего «вулканического острова», сунула в рот, задумчиво прожевала, засмеялась и, тряхнув головой, сказала: – Вам это, возможно, покажется смешным, но у меня не было ни малейших подозрений насчет вас и Тинкера. А потому, когда вы бросились вон из «Шинуазри», я на мгновение подумала, что вы просто шокированы. Пожилая женщина и молодой человек. Или что там еще вы могли вообразить. И, лишь увидев, какое у Тинкера стало лицо, я наконец сложила два и два.
– Жизнь полна всевозможных знаков, приводящих к заблуждениям.
Она заговорщицки улыбнулась.
– Да. Ребусы и лабиринты. Мы редко в точности представляем себе, какое именно место занимаем в душе или жизни кого-то другого. И уж точно никогда не известно, как в действительности друг к другу относятся двое союзников. Однако сумма углов треугольника всегда равна ста восьмидесяти градусам – не так ли?
– Ну, я, по-моему, теперь стала чуть лучше понимать, какое место по отношению друг к другу занимаете вы с Тинкером.
– Я этому только рада, Кейти. Да и почему бы вам этого не понять? Какое-то время у меня была моя маленькая забава. Но на самом деле мы никогда не делали тайны из наших отношений. Да они никогда и не были так уж сложны. Во всяком случае, они гораздо проще ваших взаимоотношений с Тинкером или моих – с вами. У нас с Тинкером все столь же ясно и четко, как строка в гроссбухе.
И Анна воображаемой ручкой написала что-то в воздухе, словно подчеркивая четкость и правильность бухгалтерских расчетов.
– Существует весьма очевидная разница между физическими и духовными потребностями, – продолжала она. – Такие женщины, как вы и я, это понимают. Но большинство женщин либо не способны это понять, либо просто не желают это признавать. Когда речь заходит о любви, такие женщины обычно настаивают на том, чтобы эмоциональный и физический аспекты взаимоотношений в браке были нерушимо переплетены. Предлагать им нечто иное – все равно что пытаться их убедить, что в один прекрасный день их дети, вполне возможно, перестанут их любить. Само их выживание зависит от веры в нечто совершенно противоположное. Для них не имеет значения, что вся история человечества полна иных примеров. Конечно, многие женщины попросту закрывают глаза на неверность мужей, но почти все они из-за этого страдают, ибо воспринимают это как некую прореху в ткани их жизни. Но если бы одной из этих женщин пришлось холодным взглядом заглянуть в глубины собственной души в тот момент, когда ее муж является в ресторан с получасовым опозданием, весь пропахший «Шанелью № 5», она, возможно, поняла бы, что куда больше сердится, потому что ее заставили ждать, а вовсе не из-за запаха чужих духов на воротнике мужа. Но я же сказала – у нас с вами на сей счет одинаковое мнение. Именно поэтому я и попросила вас, а не Тинкера, прийти ко мне для разговора. Мне кажется, мы с вами вполне можем достигнуть понимания, и Тинкеру это пойдет только на пользу. Таким образом,