– Моя сестра вечно присылает мне на Рождество из своего салона целую кучу всякой парфюмерии, – пояснил Дики.
Я провела рукой по краю ванны, как проводят по крыше новенького автомобиля.
– Какая красота! – искренне восхитилась я.
– Чистота – лучшая красота, – сказал Дики.
Я допила виски, поставила стакан на подоконник и предложила:
– А давай-ка ее опробуем.
– Как это?
Я приподняла платье за подол и стащила его через голову, потом сбросила с ног туфли.
Дики смотрел на меня, выпучив от удивления глаза, как подросток. Потом залпом допил свой виски, неловко пристроил стакан на край раковины и вдруг возбужденно заговорил:
– А знаешь, во всем Нью-Йорке ты не найдешь ванны лучше, чем эта! – Я, не отвечая, включила воду, а он продолжал: – Этот фарфор изготовлен в Амстердаме. А лапы выкованы в Париже в соответствии с тогдашней модой. Эта мода возникла, когда у Марии-Антуанетты появилась ручная пантера.
Дики сорвал с себя рубашку. Перламутровая запонка, отстегнувшись, покатилась по черно-белым плиткам пола. Он с некоторым усилием стряхнул с ноги правый ботинок, а вот левый снять не сумел и все прыгал туда-сюда, пока не налетел на раковину. Оставленный там стакан, разумеется, тут же соскользнул со своего насеста и разбился о слив. Зато снять ботинок Дики все-таки удалось, и он с видом победителя помахал им в воздухе.
Я тем временем уже успела снять с себя абсолютно все и хотела уже нырнуть в ванну, но тут Дики заорал: «Пена!», и бросился к полочке с рождественскими подарками. Он яростно их перебирал и никак не мог решить, какую же пену для ванны лучше выбрать. В итоге он схватил два флакона и решительно вылил в воду содержимое обоих. Затем старательно взбил пену, и она поднялась мощной шапкой. От нее сильно пахло лавандой и лимоном.
Я скользнула под эту пенную шапку. А Дики прыгнул в ванну, как школьник-прогульщик прыгает в пруд, и так торопился, что забыл снять носки. Стащив их, он запустил ими в стену; послышался шлепок. Затем, пошарив за спиной, он вытащил какую-то щетку и спросил:
– Может, потрем друг другу спинку?
Я взяла у него щетку, швырнула ее на пол. Потом обвила ногами талию Дики и, опираясь руками о края ванны, легко опустилась к нему на бедра.
– Лучшая красота – это я, – сказала я.
Глава двадцать перваяКого снедали голод и нужда, несите слезы горькие сюда![169]
Утром в понедельник я сидела на заднем сиденье лимузина рядом с Мэйсоном Тейтом, и мы направлялись в Верхний Вест-Сайд брать интервью у одной великосветской дамы. Тейт пребывал в дурном настроении. У нас все еще не хватало главной статьи для первого номера, и с каждой неделей недовольство Тейта собой все росло, а порог терпимости по отношению к другим становился все ниже. Пока мы ехали по Мэдисон-авеню, кофе в стаканчике, который он прихватил с собой, стал казаться ему слишком холодным, воздух – слишком теплым, а водитель – слишком медлительным. Мало того, данное интервью, устроенное издателем, было, с точки зрения Тейта, колоссальной тратой времени. У этой старой дамы, сказал он, великолепное воспитание, но сама она чрезвычайно глупа и обладает крайне ограниченным и туманным мировоззрением, чтобы встреча с ней могла обещать хоть какой-то интерес. В общем, то, что меня попросили сопровождать мистера Тейта на интервью – хотя обычно это считалось даже почетным и воспринималось как некая форма поощрения, – сегодня следовало воспринимать как наказание. Собачку все еще продолжали держать на привязи и не разрешали высовывать нос из конуры.
В молчании мы свернули на Пятьдесят девятую улицу. На крыльце отеля «Плаза» стояла прислуга в длинных красных сюртуках с большими медными пуговицами. А через полквартала прислуга на крыльце другого отеля, «Эссекс-Хаус», была в совершенно иной, синей форме с эполетами. Это, безусловно, намного облегчило бы задачу командирам, если бы отели пошли друг на друга войной.
Мы свернули к Сентрал-Парк-Вест и, проехав мимо швейцаров «Дакоты» и «Сан-Ремо», выехали на Семьдесят девятую улицу и остановились перед Музеем естественной истории. Отсюда мне были видны башенки «Бересфорда», где швейцар Пит уже открывал заднюю дверцу такси и подавал руку приехавшему, как когда-то подавал руку и мне – например, в тот вечер, когда Тинкеру понадобилось поехать «в офис», или тогда, июньским вечером, когда меня в злосчастном платьице в горошек привезли сюда Дораны.
И мне вдруг пришла в голову одна неплохая идея.
Впрочем, мое здравомыслящее «я» твердило, чтобы я даже рта не раскрывала, что это не самое подходящее место, да и момент тоже не самый подходящий. Он, ныло это мое «я» – persona furiosa, а ты – persona non grata[170]. Но на мраморном пьедестале, возвышаясь над всей ведущей в музей лестницей, парил на своем бронзовом коне Тедди Рузвельт и словно кричал: «В атаку!» И я решилась.
– Мистер Тейт…
– Да? (раздраженным тоном)
– А знаете, из чего может получиться весьма интересный сюжет для первого номера?
– Да, да? (уже нетерпеливо)
– Если взять несколько интервью не у высокопоставленных особ, а у швейцаров.
– Ну и что?
– А то, что ни один из них, конечно, ни хорошего воспитания, ни хорошего образования не получил, зато они в большинстве своем люди сообразительные, приметливые. И уж они-то видят все.
Некоторое время Мэйсон Тейт молчал, неотрывно глядя прямо перед собой. Затем опустил боковое стекло, вышвырнул стаканчик с кофе прямо на проезжую часть и впервые за пятнадцать кварталов повернулся ко мне лицом.
– Да с какой стати им с нами-то разговаривать? Они же понимают, что, если хоть что-то из их рассказов о хозяевах будет напечатано, их на следующий же день вышвырнут с работы.
– А что, если поговорить с бывшими швейцарами? Ну, с теми, которые уже уволены или ушли сами?
– Где же таких искать?
– Можно поместить в газетах объявление, что, мол, предлагается высокооплачиваемая работа для швейцаров и лифтеров, хотя бы один год проработавших в любом из пяти эксклюзивных жилых домов Нью-Йорка.
Мэйсон Тейт посмотрел в окно. Затем вытащил из кармана пиджака шоколадку, отломил два квадратика и принялся методично жевать, словно поставив себе цель непременно смолоть шоколад в муку.
– Если я позволю вам поместить подобное объявление, неужели вы и впрямь надеетесь найти что-то интересное?
– Держу пари на свою месячную зарплату, – холодно ответила я.
– Ладно, – кивнул он. – Договорились. И пусть это станет новой ступенькой в вашей карьере.
В пятницу я, как всегда пешком, отправилась на работу чуть раньше обычного.
Мы в течение трех дней помещали в «Нью-Йорк таймс», «Дейли ньюз» и в «Пост диспетч» свое объявление, предлагая желающим явиться в здание «Конде Наст» сегодня к 9.00 утра. Слухи о моем «пари» с Тейтом быстро распространились по всей редакции, и кое-кто из наших ребят даже начинал насвистывать и отбивать ритм, когда я проходила мимо. Впрочем, в данных обстоятельствах на них вряд ли стоило обижаться.
В то время здания на Пятой авеню все еще выглядели так, словно они за одну ночь успели прорасти из-под земли и исчезнуть в облаках, как тот волшебный боб из сказки братьев Гримм.
В 1936 году великий французский архитектор Ле Корбюзье опубликовал маленькую книжку «Когда соборы были белыми», в которой подробно описал свою первую поездку в Нью-Йорк и свои первые впечатления от этого города. Подобно Уолту Уитмену он воспевал жителей Нью-Йорка и темп их жизни, а также небоскребы, скоростные лифты, кондиционеры, дома со стенами из полированной стали и зеркального стекла. Нью-Йорк обладает таким мужеством и энтузиазмом, пишет он, что способен все начать сначала, отослав ставшее ненужным на строительный двор и превратив его в нечто куда более великое…
После прочтения этой книги, когда идешь по Пятой авеню и смотришь на башни небоскребов, начинает казаться, что любая из них способна привести тебя к той курице, что несет золотые яйца.
Но в начале лета 1938 года другой гость, приехавший в наш город, смотрел на него с иной точки зрения, намереваясь получить свой барыш. Это был некий молодой человек по имени Джон Уильям Ворд. Примерно в 11.30 утра он вылез на горизонтальную балку на семнадцатом этаже отеля «Готем». Его вскоре заметили, и внизу моментально собралась внушительная толпа. Мужчины останавливались, забросив куртки на плечо и придерживая их за вешалку согнутым пальцем. Женщины в волнении обмахивались снятыми шляпками. Репортеры собирали высказывания, а полиция старательно расчищала тротуары от зевак, чувствуя, что в любой момент…
Но этот Ворд по-прежнему стоял на балке, явно испытывая терпение репортеров, полицейских и любопытствующих, а заодно искушая скептиков, которые тут же принялись рассуждать о том, что вряд ли у него хватит мужества и на то, чтобы продолжать жить, и на то, чтобы покончить со своим жалким существованием. Во всяком случае, именно так они говорили, пока он не прыгнул. Это случилось в 22.38 вечера.
Наверное, все-таки панорама Нью-Йорка вызывает не только восторги, но и некоторые иные желания.
В вестибюле «Конде Наст» было пока совершенно пусто, что обещало мне быстрый подъем на свой этаж и безо всяких попутчиков. Но когда я уже двинулась к лифту, охранник Тони помахал мне из-за своей стойки, как-то странно мотнув головой в сторону самого дальнего угла вестибюля.
– Привет, Тони. Что случилось?
Оказалось, что там, на новеньком диванчике – хромированная сталь и натуральная кожа, – сидели два оборванца, держа в руках шляпы. Небритые, опустившиеся, они были похожи на тех забытых Богом несчастных, которые заходят в сельские церкви послушать проповедь только для того, чтобы после этого получить свою миску супа. Они выглядели так, словно не признали бы даже марихуану, если бы та была завернута в целлофан и продавалась по пять долларов десять центов за упаковку. Господи, подумала я, как же мне придется унижаться, чтобы убедить мисс Маркхэм взять меня обратно?