Готэм». Мэйсон кучу времени убил, обдумывая обложку, все хотел, чтобы она «сразу бросалась в глаза» и при этом была «красивой, остроумной и немного скандальной», а также «неким сюрпризом» для читателя. Так что в данный момент имелось пока только три копии будущей обложки: у Мэйсона, у художественного редактора и у меня.
Это была фотография обнаженной женщины, стоявшей за пятифутовым макетом «Сан-Ремо»[187]. Сквозь некоторые окна просвечивала ее кожа, но кое-где занавески на окнах были задернуты, не позволяя увидеть наиболее привлекательные части ее тела.
Мне выдали один из макетов, потому что идея снимка была моей.
Ну, в основном.
Хотя на самом деле это была некая вариация на тему картины Рене Магритта, которую я видела в Музее современного искусства. Мэйсону эта идея страшно понравилась, и он снова заключил со мной пари, пообещав повышение по службе, если я сумею найти женщину, которая согласится позировать фотографу в подобном виде. Рамка фотографии полностью скрывала лицо женщины, но если бы занавески на пятнадцатом этаже были раздернуты, вам стали бы видны коричневатые ареолы сосков размером с серебряный доллар.
В тот день Мэйсон пригласил меня в свой кабинет и предложил сесть – чего не делал, пожалуй, и двух раз с тех пор, как взял меня на работу. Как оказалось, Элли он уже вызывал, ибо ее план сработал: нас обеих собирались оставить в редакции и на следующий год.
Выслушав все это, я встала и собралась уходить, и тут Мэйсон поздравил меня с Рождеством, выдал мне пробный экземпляр журнала с макетом обложки, а в качестве дополнительного бонуса выложил на стол чудесный окорок, запеченный с медом и присланный ему мэром. Я знала, что это от мэра, потому что Его Честь написал свои теплые пожелания на позолоченной карточке в форме звезды. Сунув ветчину под мышку, я уже на пороге обернулась и еще раз поблагодарила мистера Тейта.
– Благодарить меня вовсе не обязательно, – ответил он, не отрывая глаз от работы. – Вы это заслужили.
– Тогда спасибо за то, что вы с самого начала дали мне такую возможность.
– За это вам следует благодарить вашего спонсора.
– Я непременно позвоню мистеру Пэришу.
Мэйсон все-таки поднял на меня глаза; мало того, он посмотрел на меня с явным любопытством.
– Вам следовало бы более внимательно относиться к тем, кого вы считаете своими друзьями, Контент. Вас ведь не Пэриш мне рекомендовал, а Анна Гранден. Это она мне буквально руки выкрутила.
Я сделала еще один добрый глоток виски.
Бурбон я не особенно любила, но все же купила бутылку по пути домой, полагая, что он неплохо пойдет с ветчиной. И оказалась права. А еще я купила маленькую рождественскую елочку и поставила ее у окна. Без украшений елочка выглядела немного печально, так что я пристроила ей на макушку золотую звезду мэра, присланную вместе с ветчиной. После чего, устроившись поудобней, я открыла «Рождество Эркюля Пуаро», самый последний роман миссис Кристи, который купила еще в ноябре и приберегала для сегодняшнего вечера. Но начать книгу я так и не успела: ко мне в дверь постучали.
По-моему, это непреложный закон человеческой природы – подводить итоги минувшего года, приближаясь к его концу. Помимо всего прочего, 1938 год был, безусловно, годом неожиданного стука в мою дверь. Это и мальчик из «Вестерн Юнион», который принес телеграмму из Лондона, в которой Ив поздравляла меня с днем рождения; и Уоллес, явившийся с бутылкой вина и правилами игры в бридж «медовый месяц». И детектив Тилсон. И Брайс. И Анна Гранден.
В данный момент, правда, я лишь немногие из тех вторжений воспринимала как желательные, хотя, наверное, все их следовало ценить как величайшие драгоценности. Потому что уже через несколько лет я и сама поселилась в доме со швейцаром – а уж если ты поселился в таком доме, то в твою дверь больше никто никогда просто так не постучится.
Сегодня вечером в мою дверь постучался некий плотный молодой человек в костюме как у Герберта Гувера[188]. Похоже, он слегка запыхался, поднимаясь по лестнице, и на лбу у него блестели капельки пота.
– Мисс Контент?
– Да.
– Мисс Кэтрин Контент?
– Совершенно верно.
Он явно испытал большое облегчение.
– Меня зовут Найлс Коппертуэйт. Я юрист компании «Хивли энд Хаунд».
– Вы шутите? – со смехом воскликнула я.
Похоже, мой смех его оскорбил.
– Вряд ли шутки тут уместны, мисс Контент.
– Вот как? Ну что ж, юрист, посещающий клиентов на дому в пятницу вечером перед самым Рождеством, – это и впрямь серьезно. Надеюсь, мне никакие неприятности не грозят?
– Нет, что вы, мисс Контент! Вам совершенно точно не грозят никакие неприятности!
Он сказал это со всей уверенностью очень молодого человека, но, подумав, прибавил:
– По крайней мере, нам в «Хивли энд Хаунд» о таких неизвестно.
– Отлично сформулированное уточнение, мистер Коппертуэйт. Я это запомню. Итак, чем я могу вам помочь?
– Вы уже очень мне помогли, мисс Контент, оказавшись дома, да еще и по тому адресу, который был указан. Я, собственно, выполняю просьбу одного нашего клиента.
Он сунул руку куда-то за дверь и извлек оттуда некий длинный предмет, завернутый в плотную белую бумагу и перевязанный лентой в горошек; к свертку была приклеена табличка: «Не открывать до Рождества».
– Я был обязан доставить это вам, – сказал юный мистер Коппертуэйт, – согласно поручению…
– Некоего Уоллеса Уолкотта.
– Совершенно верно.
Он колебался, не зная, что сказать дальше.
– Дело в том, что это несколько необычное поручение, поскольку…
– Поскольку мистера Уолкотта больше нет с нами.
Мы оба помолчали.
– Если вы не против, мисс Контент, я скажу так: вы, я вижу, удивлены. Но, надеюсь, это приятный сюрприз?
– Мистер Коппертуэйт, если бы над моей дверью висел венок из омелы, я бы вас поцеловала[189].
– Ну, да. То есть нет…
И он украдкой бросил взгляд на дверную раму. Затем торжественно выпрямился, вручил мне сверток и сказал уже вполне официальным тоном:
– Веселого вам Рождества, мисс Контент.
– И вам веселого Рождества, мистер Коппертуэйт.
Я никогда не принадлежала к числу тех, кто дожидается рождественского утра, чтобы развернуть полученные подарки. Если уж в мои руки попал рождественский подарок – даже если это случится четвертого июля[190], – я тут же открою его хоть при свете салюта. Так что я уселась в любимое кресло и вскрыла пакет, который так терпеливо ждал своего часа, чтобы явиться ко мне перед Рождеством вместе с неожиданным стуком в дверь.
Оказалось, что это винтовка. «Винчестер» 1894 года и, как я узнала потом, из очень маленькой партии стрелкового оружия, созданной под руководством самого Джона Мозеса Браунинга. Винтовка была прекрасна: ореховый приклад, целик из слоновой кости, изысканный цветочный орнамент на полированной ствольной коробке. Это была такая винтовка, с которой можно хоть на собственную свадьбу идти.
Уоллес Уолкотт, безусловно, обладал даром правильного выбора момента. Уж в этом ему точно не откажешь.
Я взвесила винтовку на ладонях, как меня учил Уоллес – в ней было, пожалуй, не больше четырех фунтов, – отвела затвор и заглянула внутрь патронника. Потом закрыла затвор и примерила, как приклад ложится на плечо. Затем прицелилась в золотую звезду мэра на макушке моей елочки и одним выстрелом сбила ее.
За двадцать минут до свистка бригадир покружил возле них и велел притормозить к чертовой матери.
Вытянувшись длинной цепью по двое, они перегружали мешки с сахаром из карибского торгового судна в пакгауз на Адской Кухне[191]. Он и негр, которого все звали Кинг, стояли в самом начале цепи. Так что, когда десятник велел завязывать, Кинг сменил темп, и теперь они действовали на счет: один-один-тыща-хватай, два-один-тыща-поднимай, три-один-тыща-поворачивай, четыре-один-тыща-бросай.
Через день после Рождества профсоюз механиков буксирных судов объявил забастовку, не предупредив портовых грузчиков и не заручившись их поддержкой. Близ берегов Нижнего залива, примерно между Сэнди-Хук и Бризи-Пойнт, дрейфовала целая армада грузовых судов, ожидая возможности причалить и осуществить погрузку-разгрузку. Так что вдоль вереницы грузчиков было пущено нужное словцо, чтобы несколько разрядить обстановку. Будь на то Господня воля, забастовка могла бы завершиться еще до того, как опустеют трюмы судов у причала, а тогда можно будет и команды грузчиков распустить.
Будучи новичком, он хорошо понимал: если начнутся увольнения, его выгонят в первую очередь.
Но так и должно было быть.
Ритм, выбранный Кингом, и ему тоже был удобен. Мало того, этот ритм позволял почувствовать силу в руках, ногах и спине. Эта сила теперь пронзала его тело подобно электрическому разряду после каждого подъема крюка лебедки. А ведь он так долго прожил, совершенно не чувствуя собственной силы. И теперь радовался ей, точно естественному чувству голода перед ужином или сильной усталости перед сном.
Взятый ими неторопливый темп обладал и еще одним преимуществом: он позволял хотя бы немного разговаривать за работой.
(Один-один-тыща-хватай)
– Ты откуда родом, Кинг?
– Из Гарлема.
(Два-один-тыща-поднимай)
– И долго ты там прожил?
– Всю жизнь.
(Три-один-тыща-поворачивай)
– А на этой верфи давно работаешь?
– Еще дольше.
(Четыре-один-тыща-бросай)
– И как оно тут?
– Как в раю: много хороших людей, которые свое дело делают, а в чужие не лезут.