Он улыбнулся Кингу и подхватил следующий мешок. Он прекрасно понимал, на что намекает Кинг. То же самое было и в Фолл-Ривер. Во-первых, новички никому не нравятся. Здесь у каждого, получившего работу, имелось по двадцать братьев, дядьев или друзей детства, которым работы не досталось. Так что новичку следовало сидеть тихо и не высовываться – самому же хлопот меньше. В общем, вкалывай и держи рот на замке.
Когда прозвучал свисток, Кинг отчего-то не сразу устремился вместе с остальными в сторону баров на Десятой авеню.
Он тоже уходить не спешил. Угостил Кинга сигаретой, и некоторое время они лениво курили, прислонившись спиной к упаковочной клети и глядя, как расходятся люди. Друг с другом они не разговаривали. Затем швырнули окурки с пирса и медленно двинулись в сторону ворот.
Примерно на равном расстоянии от того судна, которое они разгружали, и от пакгауза на земле высился небольшой холмик сахара, просыпавшегося из мешка. Видно, кто-то из грузчиков крюком повредил мешковину. Кинг остановился, склонившись над бесхозным сахаром. Потом, покачав головой, нагнулся, набрал полную горсть, сунул в карман и сказал:
– Давай возьми и ты хоть немного. Иначе его попросту крысы сожрут.
И тогда он тоже наклонился и зачерпнул горсть. Сахар был янтарного цвета, крупнокристаллический. Он чуть было не высыпал сахар в правый карман, но вовремя вспомнил, что в этом кармане у него дыра, и, поменяв руки, сунул его в левый карман.
Когда они подошли к воротам, он спросил у Кинга, не хочет ли тот немного прогуляться. Но Кинг лишь мотнул головой в сторону надземной железной дороги. Ясное дело: он спешил домой, к жене и детишкам. Слов тут не требовалось, да Кинг никогда словоохотливостью и не отличался.
Вчера после окончания трудового дня он двинулся вдоль причалов на юг. Так что сегодня решил пойти на север.
Близилась ночь, неся с собой пронизывающий холод, и он пожалел, что не надел под куртку свой толстый свитер.
Пирсы близ Сороковой улицы дотягивались до самых глубоких мест в Гудзоне; вдоль каждого выстроились крупные грузовые суда. Один из них, ходивший под флагом Аргентины, а сейчас стоявший у причала № 75, выглядел как настоящая крепость, такой же серый и неприступный. На этом судне, по слухам, искали опытных моряков, и он подумал, что можно было бы попытаться закинуть удочку, вот только денег он пока что скопил недостаточно. И потом, ему хотелось еще немного побродяжничать, прежде чем устраиваться на постоянную работу. Ничего, будут и другие возможности, и другие суда, имеющие другие пункты назначения.
У пирса № 77 стоял океанский лайнер компании «Кьюнард», заправлявшийся перед плаванием через Атлантику. На День подарков[192] лайнер давал гудки, и с его верхней палубы на причал сыпалось конфетти – как раз в этот момент капитан корабля и узнал о забастовке. «Кьюнард» тут же отправила пассажиров по домам, посоветовав пока оставить чемоданы на борту, поскольку с этой забастовкой наверняка разберутся максимум через день. Но и теперь, пять дней спустя, в роскошных отдельных каютах коктейльные и вечерние платья, корсажи и пояса чего-то ждали в призрачной тишине – словно костюмы на чердаке оперного театра.
У пирса № 80, самого длинного на Гудзоне, не было ни одного судна. Этот пирс уходил так далеко на середину реки, что походил на первый пролет некоего нового хайвея. Он дошел до самого конца пирса. Остановился. Вытащил из пачки еще одну сигарету, закурил, щелкнув зажигалкой, и, повернувшись лицом к городу, прислонился к штабелю упаковочных клетей.
Отсюда он видел и необъятное небо над городом, и склады, и таунхаусы, и торчащие среди них небоскребы – всю ту огромную часть города, что простиралась от Вашингтон-Хайтс до Бэттери. Почти в каждом окошке и в каждом здании мерцал свет, казавшийся каким-то призрачным, едва заметным – словно его вырабатывали духи тех живых существ, что находились внутри, или, может быть, некие действия этих существ, их ссоры, их прихоти и слияния. Но среди этой неяркой мозаики тут и там попадались окошки, которые, казалось, горели чуть ярче и более ровно – это были окна тех немногих, кто всегда действует уверенно и целеустремленно.
Он выбросил окурок, но решил еще немного постоять здесь, несмотря на пронизывающий холод.
Ибо, сколь бы суровым ни был ветер, отсюда Манхэттен казался поистине чудесным, невероятным и обещал так много, что хотелось стремиться туда всю оставшуюся жизнь, но так никогда и не добраться.
ЭпилогМало избранных[193]
Это был последний вечер 1940 года, и снег валил вовсю, и ветер был всего на два узла слабее снежной бури. Уже через час все автомобили на Манхэттене дружно встанут и вскоре будут похожи на валуны, погребенные под снегом, но пока что они еще ползли по улицам с усталой решимостью своенравных первопоселенцев.
Мы ввосьмером, пошатываясь, выбрались с танцев в Университетском клубе, куда, если уж честно, и приглашены-то не были. Танцы были устроены на втором этаже под роскошными потолками Большого дворца. Оркестр в тридцать музыкантов, одетых в белое, наяривал вовсю, стремясь перейти в 1941 год вместе с совершенно новым, однако уже успевшим выйти из моды, стилем Ги Ломбардо[194]. Мы и не знали, что это праздничное мероприятие имело некую скрытую цель – собрать деньги для эмигрантов из Эстонии. Когда очередная Керри Нейшн[195] встала рядом с эстонским послом, в данный момент лишенным своей должности[196], и начала с грохотом трясти своей жестянкой с пожертвованиями, мы решительно двинулись к двери.
Уже на выходе Битси неким образом удалось завладеть трубой, и пока она устраивала на лестнице впечатляющее шоу, мы, сбившись в кучку под уличным фонарем, разрабатывали дальнейший план действий. Одного взгляда на заваленную снегом проезжую часть хватило, чтобы стало ясно: такси не придет нам на помощь. Картер Хилл сказал, что знает прямо-таки идеальное убежище буквально за углом, где мы получим и выпивку, и закуску, и мы под его водительством двинулись сквозь снег куда-то на запад. Все девушки, разумеется, были одеты не по погоде, но мне повезло: меня прикрыл полой своего теплого пальто с меховым воротником Харрисон Харкурт.
Мы не прошли и половины квартала, как нас атаковала снежками соперничающая группа желающих повеселиться, двигавшаяся в противоположном направлении. Битси сыграла сигнал «К бою!», и мы контратаковали под прикрытием газетного киоска и почтового ящика и довольно быстро обратили противника в бегство, вопя, как индейцы, но потом Джек «нечаянно» толкнул Битси в сугроб, и тут уж девушки пошли в атаку на парней. Казалось, в этот Новый год все мы решили вести себя так, словно нам по десять лет.
А дело было, собственно, вот в чем: если 1939 год и принес Европе войну, то Америке он принес конец Депрессии. Пока они там аннексировали и успокаивали друг друга, мы поддерживали огонь в домнах сталелитейных заводов и заново запускали конвейеры, готовясь к резкому скачку всемирной потребности в оружии и амуниции. В декабре 1940 года, когда уже пала Франция, а Люфтваффе бомбили Лондон, в Америке Ирвинг Берлин[197] в своих песенках описывал, как сверкает снег на верхушках деревьев и как дети прислушиваются, надеясь услышать сквозь метель колокольчики на санях Санты. Вот как далеко мы были от Второй мировой войны.
До находившегося «буквально за углом» убежища, которое посулил нам Картер, в итоге пришлось тащиться кварталов десять. Когда мы свернули на Бродвей, на нас с воем налетел ветер из Гарлема, швыряя нам в спину заряды снега. Я с головой спряталась под пальто Харри и даже позволила ему поддерживать меня под локоток, а потому, когда мы все оказались у входа в кафе, я не разглядела даже, куда меня привели. Харри помог мне спуститься по лестнице, мы с ним выбрались из пальто, и voila – оказались в просторном заведении посредине квартала. Здесь подавали итальянскую еду, итальянское вино и играл итальянский джаз, что бы таковой из себя ни представлял.
Полночь уже миновала, и весь пол был усыпан конфетти. Большинство тех, кто пришел сюда отсчитать до полуночи[198], уже отпраздновали и ушли. Мы не стали ждать, пока за ними уберут грязную посуду, а, энергично потопав ногами и стряхнув с себя снег, захватили стол на восьмерых напротив бара. Я села рядом с Битси, а Картер скользнул на стул справа от меня, заставив Харри устроиться напротив. Джек схватил бутылку вина, забытую предыдущими посетителями, и, прищурившись, попытался понять, сколько там осталось.
– Нам понадобится еще, – объявил он.
– Это точно! – ехидно заметил Картер, привлекая внимание официанта. – Маэстро! Три бутылки кьянти!
Угрюмый официант с кустистыми бровями и крупными, как у Белы Лугоши[199], руками аккуратно откупорил бутылки.
– Мрачноватый тип, – заметил Картер.
Но кто его знает? Возможно, у этого официанта, как и у многих других итальянцев, живших в Нью-Йорке, в 1940 году обычная жизнерадостность была омрачена столь неудачным союзничеством Италии.
Картер также вызвался заказать кое-какую закуску, а затем предпринял довольно разумную попытку запустить общий разговор с помощью ответов на вопрос: «Самое лучшее, что ты сделал в 1940 году». В итоге я даже слегка загрустила в связи с отсутствием за столом Дики Вандервайла. Никто другой не сумел бы столь же успешно заставить всех нести всякую чепуху.
Пока кто-то, захлебываясь от восторга, рассказывал о поездке на Кубу («на эту новую Ривьеру»), Картер наклонился ко мне и шепнул: