– А что самое плохое ты сделала в 1940 году?
И тут же прямо ему в лоб угодил метко брошенный кусочек хлеба.
– Эй! – Картер возмущенно огляделся.
Но единственный признак, по которому можно было бы догадаться, что это сделал Харри, – его чересчур спокойная физиономия и чуть приподнятые в усмешке уголки губ. Я сперва хотела ему подмигнуть, но передумала и просто кинула в него тем же кусочком хлеба. Он, разумеется, изобразил полнейшее изумление. Я тоже состроила подобную мину, и в этот момент официант подал мне сложенный вчетверо листок бумаги. Записка была без подписи и нацарапана весьма небрежно:
«Забыть ли старую любовь и дружбу прежних дней?..»
Поскольку вид у меня наверняка был несколько растерянный, официант указал в сторону бара. Там на высоком табурете сидел крепкий и широкоплечий солдат весьма привлекательной наружности, который несколько невежливо скалил зубы. И в этом отлично подстриженном и ухоженном человеке я лишь с трудом узнала брата Тинкера Грея. Но это был именно он, непоколебимый Хэнк Грей.
Забыть ли старую любовь… и дружбу прежних дней…
Иногда определенно возникает ощущение, что именно к этому жизнь и стремится. В конце концов, сама жизнь подобна вращающейся центрифуге, что каждые несколько лет разбрасывает твоих близких в самых различных направлениях. И когда вращение прекращается, когда нам уже кажется, что можно и дыхание перевести, жизнь обрушивает на нас целый список новых забот. Так что даже если бы нам и захотелось вернуться по своим же следам и попытаться вновь оживить костер старой дружбы, то где, скажите на милость, мы нашли бы на это время?
В тот, 1939-й, год сразу четверо ярких и сильных людей оказали значительное влияние на мою жизнь. Но сегодня было уже 31 декабря 1940 года, и никого из этих людей я уже больше года не видела.
Дики насильственно, буквально с корнем, вырвали из привычной среды в январе 1939-го.
После очередного новогоднего бала дебютанток мистер Вандервайл наконец почувствовал, что по горло сыт развеселой жизнью своего сына, и под предлогом бурно восстанавливающейся экономики отослал его в Техас. Там Дики предстояло работать на одной из нефтяных вышек, принадлежавших старому другу его отца. Мистер Вандервайл был убежден, что подобная «командировка» произведет на Дики «достаточно сильное впечатление». Впечатление она действительно произвела, но не совсем такое, какого ожидал мистер Вандервайл. У его друга имелась дочь, весьма своенравная, и она буквально прикарманила Дики, приехав домой на пасхальные каникулы и в основном используя его в качестве партнера по танцам. Когда она уезжала в колледж, Дики попытался с ней объясниться, добиться каких-то обещаний, но был решительно отвергнут. Она сказала, что хотя эти несколько недель в его обществе и показались ей очень приятными и веселыми, но в будущем она видит рядом с собой человека более практичного, более приземленного и более честолюбивого – то есть более похожего на ее любимого папочку. И вскоре Дики, к собственному изумлению, обнаружил, что по собственному почину стал работать сверхурочно, а затем еще и заявление в бизнес-школу Гарварда подал.
Он получил диплом в 1941-м, всего за полгода до Перл-Харбора[200], и сразу же записался в армию. Затем он с достоинством служил на тихоокеанском флоте, вернулся домой, женился на той самой девице из Техаса, родил троих детей и стал честно трудиться в Государственном департаменте. В общем спутал все мнения, какие когда-либо о нем существовали.
Ив Росс… ну, Ив просто навсегда ускользнула из моей жизни.
Впервые после ее бегства в Лос-Анджелес я услышала о ней в марте 1939-го, когда Фран снабдила меня вырезкой из некоего желтого журнальчика; помимо текста там была фотография, на которой Оливия де Хэвилленд[201] в ярости проталкивалась сквозь шеренгу фоторепортеров у входа в «Тропикану» на бульваре Сансет. Рука об руку с ней шла некая молодая женщина с хорошей фигурой в платье без рукавов, лицо которой слегка портил большой шрам. Под фотографией красовалась подпись: «Унесенная ветром», а молодая женщина со шрамом именовалась «конфиденткой» де Хэвилленд.
А первого апреля в два часа ночи у меня дома раздался междугородний звонок. Человек на том конце провода, назвавшийся детективом из полицейского управления Лос-Анджелеса, извинился, что ему пришлось потревожить меня в столь поздний час, но у него попросту не было выбора. Оказалось, что полицейские обнаружили на лужайке возле отеля «Беверли-Хиллз» некую молодую женщину без сознания, и у нее в кармане был найден мой номер телефона.
Я просто онемела.
Затем на заднем плане послышался голос Ив.
– Ну что, клюнула?
– Естественно, – сказал детектив (говорил он с явным английским акцентом), – как форель на муху.
– Дай сюда!
– Погоди!
Похоже, эти двое чуть ли не дрались, вырывая друг у друга телефонную трубку.
– С первым апреля! – закричал мужчина.
Но трубку у него Ив все-таки отняла и спросила:
– Ну что, попалась, сестренка?
– Да неужели?
Ив прямо-таки взвыла от смеха.
И как же приятно мне было слышать этот смех! Полчаса мы обменивались новостями и с наслаждением вспоминали чудесные времена, прожитые вместе в Нью-Йорк-Сити. Но когда я спросила, не собирается ли она в ближайшем будущем, случайно, на восток, она сказала, что, насколько ей известно, Скалистые горы не так уж и высоки.
Ну а Уоллеса, разумеется, попросту украли из числа живых.
Хотя из всей упомянутой четверки именно Уоллес – и в этом заключается одна из маленьких шуток судьбы – оказал на мою жизнь самое большое влияние. Ибо весной 1939-го мне снова нанес визит молодой, но сильно потеющий Найлс Коппертуэйт, который сообщил мне поистине невероятную новость: оказывается, Уоллес Уолкотт включил меня в свое завещание, особо указав, чтобы дивиденды от некоего траста, переходящего из поколения в поколение, я получала до конца жизни. Что должно было обеспечить мне годовой доход в восемьсот долларов. Восемьсот долларов, может, для кого-то и не состояние, даже по меркам 1939 года, но для меня такой суммы было вполне достаточно, чтобы иметь возможность хорошенько подумать, прежде чем принимать ухаживания первого попавшегося мужчины; что, согласитесь, для девушки с Манхэттена, которой скоро стукнет тридцать, весьма немаловажно.
А Тинкер Грей?
Я не знала, где он находится. Хотя в определенном смысле вполне представляла себе, что с ним сталось. Столь резко оторвав себя от прежней жизни и отправившись в свободное плавание, Тинкер наконец-то нашел путь, ведущий на свободную территорию. И я знала: бороздит ли он снега Юкона или ходит в южных морях в районе Полинезийского архипелага, линия горизонта перед ним ничем не закрыта, в окружающей его тишине слышится лишь треск сверчков, а самым главным для него является настоящее, но никак не прошлое. И уж, конечно, в тех краях нет абсолютно никакой необходимости в «Правилах вежливости».
Забыть ли старую любовь… и дружбу прежних дней? Что ж, рискнем. И пусть мне будет хуже. Я решительно двинулась к барной стойке.
– Кейти, верно?
– Здравствуй, Хэнк. Хорошо выглядишь.
И это действительно было так. Лучше, чем любой человек в здравом уме мог бы себе это представить. Похоже, законы и тяготы армейской жизни заставили Хэнка физически и морально подтянуться, выявив те его черты, что были уже практически стерты. А полоски на новенькой форме цвета хаки свидетельствовали о том, что он уже успел заслужить звание сержанта.
Я выразила восхищение сержантскими полосками, сделав вид, будто снимаю перед ним шляпу.
– Не трудись, – сказал он с легкой улыбкой. – Вряд ли я надолго удержусь в этом звании.
Однако я бы не стала говорить об этом так уверенно. По-моему, Хэнк выглядел так, словно армии еще только предстоит узнать, каковы его лучшие качества.
Слегка кивнув в сторону нашего шумного стола, он спросил:
– Вижу, ты обрела новый круг друзей?
– Да, несколько новых друзей у меня действительно появилось.
– Еще бы! И, по-моему, с меня причитается. Можно тебя угостить?
И он мгновенно заказал себе пиво, а мне мартини, словно всегда знал, что это мой любимый напиток. Мы чокнулись и пожелали друг другу счастливого 1941 года.
– Ты с моим братом, случайно, не встречалась? – спросил Хэнк.
– Нет. Вообще-то, – призналась я, – я уже два года его не видела.
– Да. Полагаю, что так оно и должно было случиться.
– А ты о нем что-нибудь слышал?
– Да, время от времени. А иногда, если у меня бывает увольнительная, я приезжаю в Нью-Йорк, и мы встречаемся.
Этого я никак не ожидала.
И поспешила сделать из своего стакана добрый глоток.
Хэнк наблюдал за мной с коварной усмешкой. Потом спросил:
– Чем это ты так удивлена?
– Я не знала, что он в Нью-Йорке.
– А где же ему быть?
– Не знаю. Просто, когда он ушел, я решила, что он и из Нью-Йорка уехал.
– Нет. Он все время тут болтался. Какое-то время работал в доках Адской Кухни. Потом перебирался из одного района в другой, и мы почти совсем перестали общаться. А затем прошлой весной я случайно наткнулся на него на улице в Ред-Хуке.
– Где же он жил? – спросила я.
– Я точно не знаю. Наверное, в одной из прибрежных ночлежек.
Какое-то время мы оба молчали.
– Ну, и как он? – спросила я.
– Ты и сама легко можешь себе это представить: разумеется, грязноват и несколько отощал.
– Нет, я имела в виду… каким он стал?
– О, тебя интересует, каков он был изнутри? – с улыбкой переспросил Хэнк и тут же, не задумываясь, дал ответ: – Он выглядел совершенно счастливым.
Снега Юкона… моря Полинезии… тропы могикан… Вот где, как представлялось мне, бродил Тинкер все эти два года. А он, оказывается, постоянно был рядом, в Нью-Йорке!