Почему же я решила, что Тинкер непременно должен был уехать далеко-далеко? Наверное, потому что, как мне казалось, все эти тревожащие душу пейзажи в произведениях Джека Лондона, Стивенсона и Купера с детства находили отклик в его романтической чувствительной душе. Но когда Хэнк сказал, что Тинкер все это время был в Нью-Йорке, мне стало ясно: я рисовала себе его странствия в дальних краях просто потому, что так мне было проще принять его стремление уйти. Ну, как если бы он просто решил в одиночку странствовать по диким местам.
Так что эту новость я приняла со смешанными чувствами. Представляя себе, как Тинкер бродит среди множества других людей по Манхэттену, будучи бедняком во всех отношениях кроме духа, я испытывала сожаление и зависть; но еще и капельку гордости; а также капельку надежды.
Разве со временем наши пути не должны пересечься? Ведь при всей царящей здесь неразберихе и многочисленных случайностях Манхэттен имеет всего каких-то десять миль в длину и одну-две мили в ширину.
Так что в последующие дни я особенно внимательно смотрела вокруг. Я во все глаза высматривала знакомую фигуру Тинкера на перекрестках и в кофейнях. Я представляла себе, как, вернувшись домой, увижу в окно, как он неожиданно возникает в дверном проеме дома напротив.
Но время шло, недели превращались в месяцы, месяцы в годы, и ощущение предначертанной встречи все слабело, и я постепенно перестала ждать и надеяться, что случайно увижу его в толпе. Моя собственная жизнь, влекомая бурным течением амбиций и свершений, как бы откладывала самое главное на потом, а на самом деле отдавала это на милость забвения – и так продолжалось, пока уже в 1966 году я не наткнулась на портрет Тинкера в Музее современного искусства.
Выйдя из музея, мы с Вэлом взяли такси и вернулись к себе, на Пятую авеню. Повар оставил нам на плите скромный ужин, мы его подогрели, открыли бутылку бордо, да так и поели, стоя на кухне.
Наверное, для большинства подобная сцена – муж и жена, с аппетитом поглощающие разогретый ужин в девять часов вечера, причем стоя за кухонной стойкой, – начисто лишена романтики; но для нас с Вэлентайном, слишком часто участвующих в официальных обедах, возможность поесть вдвоем, стоя на кухне, стала самым запоминающимся моментом недели.
Пока Вэл ополаскивал тарелки, я прошла по коридору к нашей спальне. В коридоре вся стена от пола до потолка была увешана фотографиями, и обычно я, проходя мимо, не обращала на них внимания. Но в тот вечер отчего-то остановилась и стала внимательно их рассматривать одну за другой.
В отличие от тех фотографий, что висели в квартире Уоллеса, моя коллекция не имела ни малейшего отношения к четырем поколениям одной и той же семьи. Все снимки были сделаны в последние двадцать лет, и на самом раннем, 1947 года, были запечатлены мы с Вэлом во время одного официального приема, где оба выглядели довольно неловко. Некий общий знакомый только что попытался представить нас друг другу, но Вэл не дал ему договорить; прервав его, он объяснил, что мы давно знакомы – познакомились на Лонг-Айленде еще в 1938-м, когда он вез меня в город под песню «Осень в Нью-Йорке».
Среди многочисленных фотографий друзей, а также снимков, сделанных во время отпуска в Париже, Венеции и Лондоне, было несколько вполне профессиональных: например, фотография обложки журнала «Готэм» за февраль 1955 года, когда я стала его главным редактором; или еще фотография, на которой Вэл пожимает руку президенту. Но самый мой любимый снимок – где мы с Вэлом во время нашей свадьбы обнимаем старого мистера Холлингзуорта; его жена к этому времени уже умерла, да и он вскоре последовал за ней.
Разлив по бокалам остатки вина, Вэл отыскал меня в коридоре перед стеной с фотографиями.
– Что-то подсказывает мне, что ты не собираешься сразу ложиться, – сказал он, вручая мне бокал. – Составить тебе компанию?
– Нет, ты ложись. Я скоро.
Он подмигнул, улыбнулся и постучал ногтем по фотографии, сделанной на пляже Саутгемптона после того, как я подстригла волосы на дюйм короче, чем нужно. Потом он поцеловал меня и пошел в спальню. А я вернулась в гостиную и вышла на балкон. В холодном воздухе мерцали городские огни. Маленькие самолеты больше не кружили над Эмпайр-стейт-билдинг, но это по-прежнему был вид, практически соответствующий временной парадигме глагола «надеяться»: я надеялась; я надеюсь; я буду надеяться.
Я закурила, бросила спичку через плечо на удачу и подумала: Но разве Нью-Йорк попросту не выворачивает тебя наизнанку?
Это до некоторой степени клише – изображать жизнь как некое бесцельное странствие, во время которого мы в любой момент можем изменить курс. Легким движением руки повернув рулевое колесо и включив разум, мы способны повлиять на длинную цепь событий и тем самым придать новую форму своей судьбе, и тогда в ней появятся новые соратники, новые обстоятельства и новые открытия. Но для большинства жизнь ничуть на все это не похожа. Обычно в ней возникает лишь несколько кратких периодов, когда нам действительно предлагается горсточка неких абстрактных вариантов. Какую работу мне предпочесть – эту или ту? И где лучше – в Чикаго или в Нью-Йорке? К какому кружку друзей мне сегодня присоединиться? И с кем под конец вечера возвращаться домой? Найдется ли у меня сейчас время, чтобы завести ребенка? Или лучше попозже? А может, это вообще пока отложить?
В некотором смысле жизнь куда меньше похожа на странствие, чем на игру в бридж «медовый месяц». Когда тебе двадцать лет, когда впереди еще столько времени, что его, кажется, хватит для принятия сотни решений, для выработки сотни мнений и их дальнейшего пересмотра – ты вытаскиваешь карту и должен прямо тут же и решить, оставить ли эту карту себе и раскрыть следующую, или же раскрыть первую, а вторую оставить у себя. И не успеешь оглянуться, как колода уже разыграна, а принятые тобой решения отныне будут определять твою жизнь на несколько десятилетий вперед.
Возможно, это прозвучало мрачнее, чем мне бы хотелось.
Но жизнь вовсе не обязана предлагать тебе какие-то варианты. Она с легкостью способна с самого начала определить твой курс, а потом постоянно держать тебя под контролем с помощью самых разнообразных механизмов, исподволь или напрямую. Получить хотя бы один год полной свободы, когда ты волен будешь сделать выбор, способный полностью изменить течение твоей жизни, твой характер и твою главную цель – нет, такое возможно только по милости Господней. И даром даваться не должно.
Я люблю Вэла. Я люблю свою работу, я люблю мой Нью-Йорк, и у меня нет сомнений, что, предпочтя все это, я сделала правильный выбор. И в то же время я понимаю: выбор, правильный по определению – это тот способ, с помощью которого жизнь кристаллизует утраты.
Тогда, в декабре 1938 года, оставшись одна в маленькой комнате на Ганзевоорт-стрит и уже бросив свой жребий и выбрав Мэйсона Тейта и Верхний Ист-Сайд, я стояла возле пустого чемодана, возле остывшей угольной плиты и читала письмо Тинкера с обещанием каждый день начинать, произнося вслух мое имя.
Какое-то время, наверное, и я делала то же самое – едва проснувшись, я произносила вслух его имя. И это, как он и предполагал, помогло мне, влекомой ураганом, сохранить определенное чувство направления и некий неизменный курс над бурными морями.
Но жизнь бесцеремонно отмела эту привычку, как и многое другое – иногда я все еще вспоминала его, но все реже и реже, пока его имя не затерялось во времени.
И сейчас, почти тридцать лет спустя, стоя на балконе, выходившем прямо на Центральный парк, я не казнила себя за то, что позволила этой привычке исчезнуть. Я слишком хорошо знала, как жизнь умеет отвлечь и соблазнить – как понемногу ширятся и растут надежды и амбиции человека, безраздельно управляя его вниманием, как его мысли делают эфемерное реальным, как обязательства заменяются компромиссами.
Нет. Я не судила себя слишком строго за то, что уже столько лет не начинала свой день с именем Тинкера на устах. Но на следующее утро я проснулась, шепча его имя. И потом это повторялось еще много-много дней.
Приложение
1. Каждое ваше действие, осуществляемое в обществе других людей, следует сопровождать определенными знаками уважения к присутствующим.
2. Будучи в обществе, не прикасайтесь руками ни к каким частям своего тела, даже к тем, что обычно открыты взору.
3. Не рассказывайте и не показывайте вашему другу ничего такого, что могло бы его напугать.
4. В присутствии других не напевайте даже вполголоса никаких мелодий, не барабаньте пальцами и не отбивайте ритм ногами.
5. Если вы кашляете, чихаете, вздыхаете или зеваете, старайтесь делать это негромко, незаметно; никогда не говорите во время зевка, а прикройте рот платком или рукой и отвернитесь.
6. Не спите и не прикрывайте глаза, когда говорят другие; не сидите, когда другие стоят; не лезьте со своими высказываниями, когда вам полагается помолчать; не продолжайте разговор или путь, когда другие умокли или остановились.
7. Не раздевайтесь в присутствии других людей и не покидайте пределов своей комнаты полуодетым.
8. Если вы сидите за игрой у горящего камина, то, если вы человек воспитанный, вам следует уступить свое место тому, кто пришел последним; постарайтесь также во время игры говорить не громче, чем обычно.
9. Не плюйте в огонь, не наклоняйтесь к нему слишком низко и не суйте в него руки, чтобы согреть их, а также не ставьте ноги чересчур близко к очагу, особенно если на нем жарится мясо для будущей трапезы.
10. Когда вы сидите, постарайтесь держать ноги ровно и прямо перед собой; не кладите их одна на другую и не перекрещивайте.
11. Находясь в обществе других людей, не ерзайте и не грызите ногти.