Эмили задержалась в тусклой атмосфере падавшего света. По-видимому, никто не заметил, как она спустилась в подвал, и мистер Брендон, полагая, что она ушла домой, передал помещение ночному сторожу и тоже ушел домой. Но где же ночной сторож? Ведь если она собирается уйти, ей нужно отыскать его и попросить открыть дверь. Но собирается ли она уходить?
Эмили размышляла над этим вопросом. Она думала о поэтах, самым позорным образом сваленными в подвале, думала о блестящих колесницах, захвативших священную землю, которая по праву принадлежала поэтической братии. В самый критический момент в глаза ей попал отблеск металла от небольшой экспозиции рядом с дверью.
Это была выставка о древних пожарных, представлявшая оборудование для тушения пожаров, использовавшееся столетие назад. Здесь был химический огнетушитель, миниатюрный багор, лестница, свернутый кольцом брезентовый шланг, топор… Именно свет, отразившийся от полированного лезвия топора, и привлек ее внимание.
Едва осознавая, что она делает, Эмили прошла к экспозиции. Она подняла топор, взвесила его в руках. И поняла, что может запросто управляться с ним. Туман застилал ей рассудок, и мысли ее застыли. Неся в руках топор, она направилась по коридору, который когда-то вел в зал Поэтов. Нащупав в темноте выключатель, нажала его, и новые лампы дневного света вспыхнули словно новые удлиненные звезды, льющие яркий и резкий свет вниз, на тот вклад в искусство, что сделали люди двадцатого века.
Автомобили стояли бампером к бамперу, большим кругом, будто занятые молчаливой гонкой друг с другом. Как раз прямо перед Эмили стояла одна, разодетая в хром, штуковина в сером, гораздо более старая модель, чем все ее кричаще вымазанные краской соседи, но достаточно подходящая для начала. Эмили решительно направилась к ней, подняла топор и нацелилась на ветровое стекло. А затем остановилась, захваченная ощущением ложности окружения.
Она опустила топор, сделала шаг вперед и заглянула в открытое окно автомобиля. Она созерцала покрывавшую сиденье имитацию леопардовой кожи, разукрашенную шкалами приборную доску, рулевое колесо… Неожиданно до нее дошло, в чем заключалась здесь ложность.
Эмили двинулась вдоль круга. Ощущение ложности росло. Автомобили отличались по размеру, цвету, хромированной отделке, мощности и вместительности, но лишь в одном отношении они не имели отличий. Каждый из них был пуст.
Без водителя автомобиль был так же мертв, как и запертый в подвале поэт.
Неожиданно сердце Эмили начало учащенно биться. Топор выскользнул из ее пальцев и незаметно свалился на пол. Она заспешила назад по коридору, в фойе. И только лишь она открыла дверь в подвал, как была остановлена окриком. Она узнала голос ночного сторожа и нетерпеливо ожидала, пока он подойдет достаточно близко, чтобы узнать ее.
— А, так это мисс Мередит, — проговорил он, подойдя к ней. — Мистер Брендон не говорил, что кто-то остается на сверхурочную работу в вечернее время.
— Вероятно, мистер Брендон забыл, — сказала Эмили, удивляясь той легкости, с которой ложь скользнула с ее губ. Затем одна мысль неожиданно подтолкнула ее: почему останавливаться только на одной этой лжи? Даже с помощью грузового лифта ее задача не будет легкой. Ну разумеется! — Мистер Брендон просил вас помочь мне, в том случае, если мне понадобится помощь, — сказала она. — И я боюсь, что помощь мне понадобится большая!
Сторож нахмурился. Он обдумывал подходящую к сложившейся ситуации выдержку из общих условий договора, выдержку, гласящую, что никогда не следует рассчитывать на то, чтобы привлекать ночного сторожа к занятиям, подрывающим репутацию его служебного положения — другими словами, к работе. Но на лице Эмили было выражение, которого он никогда не замечал на нем раньше — выражение холодной решимости, ни в малейшей степени не подвластное никаким статьям трудового договора. Он вздохнул.
— Хорошо, мисс Мередит.
— Ну, так что вы о них думаете? — спросила Эмили.
Испуг мистера Брендона следовало видеть. Его глаза чуть выпятились, а челюсть отвисла на добрую четверть дюйма. Но он более или менее справился с артикуляцией, произнеся лишь:
— Слишком анахронично.
— О, это все из-за одежды, относящейся к иному периоду, — заметила Эмили. — Позже, когда позволит бюджет, мы сможем купить им современные деловые костюмы.
Мистер Брендон бросил украдкой взгляд на водительское место бьюика цвета морской волны, рядом с которым стоял, пытаясь мысленно представить себе Бена Джонсона в тонах двадцать первого века. К собственному удивлению, он счел, что это будет весьма неплохо. Его глаза вернулись на место, и начал восстанавливаться дар речи.
— Может быть, в этом что-то и есть, мисс Мередит, — сказал он. — И мне кажется, совет будет доволен. Знаете, ведь на самом деле мы не собирались выбрасывать поэтов на свалку; все дело было в том, что мы не могли найти для них практического применения. Но теперь…
Сердце Эмили ликовало. В конце концов, в вопросе жизни и смерти это была минимальная цена, которую следовало заплатить…
После ухода мистера Брендона, она обошла своих подопечных. Роберт Браунинг выдал свое обычное: «Утром в семь; склоны холма как поле жемчужной росы» в ответ на ее приветствие, хотя его голос звучал чуть приглушенно изнутри Паккарда 1958 года, а Вильям Купер произнес очень резко со своего нового роскошного возвышения: «Почти двенадцать лет прошло, как наше небо тучи скрыли!». Эдвард Фицджеральд создавал впечатление, что он сломя голову мчится мимо в своем Крайслере выпуска 1960 года, и Эмили сурово нахмурилась на его излишнюю привязанность к кабачку Хайяма. Альфреда, лорда Теннисона, она приберегла на конец. Он выглядел вполне естественно за рулем своего Форда образца 1965 года, и случайный наблюдатель наверняка бы предположил, что он был так занят ездой, что не видел ничего, кроме обремененной хромом задней части ближайшего к нему впереди идущего автомобиля. Но Эмили знала его гораздо лучше. Она знала, что на самом деле он видел Камелот, и остров Шелот, и Ланселота, скачущего с Гиневрой по цветущим долинам Англии.
Ей очень не хотелось прерывать его мечтания, но она была уверена, что ни о чем другом он не думал.
— Доброе утро, лорд Альфред, — сказала она.
Величественная голова повернулась в ее сторону, и глаза андроида встретились с ее глазами. Казалось, по каким-то причинам они стали ярче, а его голос, когда он заговорил, был звонким и громким:
Старый порядок уходит, и новый на смену идёт,
Так Бог, в многообразьи, пред нами предстает…
Звезды зовут, мистер Китс
Рассказ о судьбе двух одиноких существ.
Старый звёздный пилот решает оставить службу и в покое провести остаток жизни на родной планете. Но родные не рады вернувшемуся домой Хаббарду. От одиночества астронавта спасает только его спутник в межзвёздных странствиях — птица куиджи, тоже без особой радости встреченная на Земле.
Хаббарду уже доводилось видеть куиджи, но хромую куиджи он встречал впервые.
Правда, если не считать ее искривленной левой лапки, она, в сущности, не отличалась от прочих птиц, выставленных на продажу. Тот же ярко-желтый хохолок и ожерелье в синюю крапинку, те же прозрачно-синие бусинки глаз и светло-зеленая грудка, так же причудливо изогнутый клюв и то же странное, нездешнее выражение. Она была около шести дюймов длиной и весила, должно быть, граммов тридцать пять.
Хаббард вдруг спохватился, что уже давно молчит. Девушка с высокой грудью, в наимоднейшем полупрозрачном платье вопросительно смотрела на него из-за прилавка.
— Что у нее с лапкой? — спросил он, откашлявшись.
Девушка пожала плечами.
— Сломали во время погрузки. Мы снизили на нее цену, но все равно ее никто не купит. Покупатель желает, чтобы они были первый сорт, без всяких изъянов.
— Понятно, — сказал Хаббард. И стал вспоминать то немногое, что знал о куиджи: родом они из Куиджи, полудикого захолустья Венерианской тройственной республики; с первого или со второго раза запоминают все, что им скажешь; отзываются на сколько-нибудь знакомое слово; легко приспосабливаются к новым условиям, однако размножаются только у себя на родине, поэтому для продажи приходится доставлять их на Землю с Венеры; по счастью, они очень выносливы и выдерживают ускорение и торможение, перелет им не опасен.
Перелёт…
— Выходит, она была в космосе! — вырвалось у Хаббарда.
Девушка скорчила гримаску и кивнула.
— Космос — для птиц, я всегда это говорила.
От него, конечно, ждали, что он рассмеется. Он даже и попытался было. В конце концов, откуда девушке знать, что он бывший космонавт. С виду он самый обыкновенный человек средних лет, немало таких слоняется в этот февральский день по магазинам стандартных цен. И все-таки рассмеяться не удалось, хотя он старался изо всех сил.
Девушка как будто ничего не заметила.
— Интересно, почему одни только чокнутые летают к звездам, — продолжала она.
Потому что только они способны справиться с одиночеством, да и то лишь на какое-то время, — чуть не сказал Хаббард. Но вместо этого спросил:
— А что вы с ними делаете, если их никто не покупает?
— С кем, с птицами? Ну, берут бумажный мешок, накачивают туда немного природного газа… совсем немного… а потом…
— Сколько она стоит?
— Вы про хромую?
— Да.
— Значит, вы вивисектор, да?.. Шесть девяносто пять, и еще семнадцать пятьдесят за клетку.
— Я ее беру, — сказал Хаббард.
Нести клетку было неудобно, чехол то и дело сползал, и всякий раз куиджи издавал громкий писк — в аэробусе, а потом и на улице предместья все оборачивались и пялили глаза, и Хаббард чувствовал себя дурак — дураком.
Он надеялся проскользнуть в дом и подняться к себе в комнату так, чтобы сестра не углядела его покупку. Напрасная надежда. От Элис ничего не скроешь.