я предугадываю события только на ход вперед.
— Город умрет! Вместе с ним умрут и все его жители. Умру и я, но ты покинешь город и спасешься. — Глядя на нее, он представил, как этим утром она собирала землянику на залитой солнцем поляне. Подивившись нахлынувшим вдруг на него злобе и зависти, он продолжал почти спокойным голосом: Будет лучше, если ты уйдешь прямо сейчас.
Отпив из бокала, она посмотрела ему прямо в глаза и тихо спросила:
— Ты в самом деле стремишься избавиться от меня?
Он засмеялся было, но, поперхнувшись, закашлялся, а затем сказал:
— Не морочь мне голову, Карен. Не выйдет. Мы уже довольно неплохо знаем друг друга.
— Ты не ответил мне, — настаивала она, но он молчал. Тогда, не спуская с него глаз, она сообщила: — Я не оставляю друзей умирать в одиночестве.
— Не морочь мне голову, Карен, — повторил Майкл. Его вдруг прошиб озноб, и кресло под ним будто закачалось, как при шторме. Он вытянул руку и коснулся Карен, желая удостовериться, что она все еще с ним.
Прождав безрезультатно на автобусной остановке с полчаса, они, взявшись за руки, отправились домой пешком. У дома Майкла стояла «скорая помощь», рядом, покуривая сигарету, прохаживался водитель. Его лицо то заливалось красным светом от мигалки на крыше машины, то опять погружалось во мрак. Майкл поинтересовался, что стряслось.
— От лихорадки умер пьяница в этом доме, — ответил тот. — И, как я слышал, в этом районе вводят карантин.
Когда они поднялись наверх, по радио сообщили, что карантин наложен не только на эту часть города — теперь весь он был отрезан от мира.
Майкл в изнеможении опустился на диван, Карен, пристроившись рядом, обняла его. При мысли, что привычный мир вокруг гибнет, его опять охватила злость и отчаяние.
— Не… — начал он, но горло сдавило кашлем, комната перед глазами завертелась каруселью.
— Майкл, извини, я действительно хотела бы взять тебя с собой, но…
Кашель, жар, боль в груди. Она отвернулась и заплакала.
— Измени я мир хоть на чуть-чуть — и больше не смогу путешествовать, — сквозь слезы пробормотала Карен.
— Уходи! — сказал он со злостью. — Убирайся прочь!
И она ушла. Исчезла. В комнате было невыносимо жарко, но вскоре Майкл все же погрузился в болезненный сон.
Из забытья Майкла вызволила прохлада чьей-то руки на лбу, край стакана, поднесенного к его губам, и кисловатый привкус жидкости на языке.
— Апельсиновый сок, — донесся голос Карен. — От него тебе станет получше.
Он с трудом разомкнул налитые свинцом веки. В призрачном свете раннего утра ее лицо казалось осунувшимся, заострившимся, а голубые глаза более крупными, чем ему помнилось.
— Какой сегодня день? — спросил он.
— День? — переспросила она. — Сейчас утро. Мы не виделись с тобой вроде бы всего лишь ночь.
По его подбородку стекали холодные капельки апельсинового сока, комната слегка покачивалась. Майкл повернул голову и вновь провалился в тяжелый сон.
Пахнуло цветочным ароматом. Майкл открыл глаза. Ее лицо теперь было освещено послеполуденным светом. Правда, не очень ярким — смог! Позади Карен на кофейном столике лежал букет лесных цветов, названия которых он не знал. Рядом с букетом на доске, как перед началом игры, были расставлены пластиковые шахматные фигуры, не хватало только белой королевы — ее держала в руке Карен.
— Карен, — с трудом ворочая сухим, распухшим языком, прошептал Майкл. — Я хочу уйти с тобой. Мне теперь безразлично, каким будет следующий ход.
Она не отрываясь смотрела на него. Майкл заметил у нее вокруг глаз морщинки-лучики. Раньше их не было.
— Ты еще в детстве уяснил, как ходят шахматные фигуры, а я в этих мудреных правилах так и не разобралась, — сказала Карен, рассеянно крутя в пальцах шахматную фигурку. — Просто мы по-разному мыслим, Майкл, и с этим уже ничего не поделаешь. — Мне вроде бы получше. Майкл попытался поднять руку и утереть с ее глаз слезы, но рука оказалась ужасно тяжелой, а комната вдруг закачалась сильнее прежнего. Сдавшись, он расслабился и закрыл глаза.
— Не лги себе, Майкл — В голосе Карен он уловил какую-то старческую хрипотцу. — Тебе уже не станет лучше. Ты смертельно болен…
Голос стал отдаляться и вскоре совсем затих.
И вновь Майкл пришел в себя от прикосновения прохладной и легкой, точно перышко, руки ко лбу.
— Расскажи мне об индейцах, Карен, — едва слышно попросил он.
И она поведала ему о вкусе свежевыпеченных лепешек и приготовленного из диких ягод хмельного напитка, поведала о том, как смеются дети, играя в лучах теплого осеннего солнца, поведала о пышных праздниках, устраиваемых после удачной охоты. Он слабо улыбнулся и прошептал:
— Расскажи о самом прекрасном времени, какое ты видела. Пожалуйста.
— Самое прекрасное время в этих краях — это пора цветения апельсиновых рощ.
Майкл самую малость приоткрыл глаза и вгляделся в ее постаревшее лицо. Вгляделся в ее морщины. В потускневшие от времени глаза. В уже тронутые серебром волосы.
— Я с тобой, любимый, — по-своему истолковала его взгляд Карен. — Я уходила от тебя много раз, но всегда возвращалась.
Она легла рядом с ним на кровать, и ему показалось, что тело его стало легким и призрачным, точно утренний свет, пробивающийся в окно.
— Возьми меня с собой, — попросил он, твердо зная, что уже не изменит мир — ни тот, что в прошлом, ни тот, что в будущем.
Она обвила его руками — и он почувствовал мягкую траву под собой, услышал беззаботный щебет птиц вдалеке, а в последнем глотке воздуха уловил аромат цветущих апельсиновых деревьев, принесенный легким ветерком.
Непарные башмаки
Наверное, такие башмаки у обочин дорог попадались и вам. Просто башмак — лежит себе в придорожной пыли. Непарный. Всего один.
Иногда — детский. И как он там оказался, догадаться нетрудно — балуются ребятишки во время долгой поездки в машине, брат дразнит сестренку, покачивая стянутым у нее башмачком за окном:
— Эй, а я вот сейчас ка-ак отпущу! Вот сейчас ка-ак… оп-па. Я не хотел!
А вот что скажете насчет лаковой женской туфельки на высоком каблуке, пыльного броги с узором из дырочек, крепкого туристского ботинка? Как их-то на обочину занесло?
Вот о некоторых из них я вам и расскажу. А еще расскажу об одном молодом человеке, которому следовало бы быть поумнее, да, видно, судьба распорядилась иначе. Звали его Марком.
Ну, а я — Дезба, но все вокруг называют меня Дез. Я из народа навахо. Мать моя принадлежала к Клану Многих Коз, а отец — к Людям Койотова Источника. Я — дочь сказительницы, и моя мать — дочь сказительницы.
Родилась я в резервации, и пока росла, телевизора у нас в доме не было. Вместо того, чтоб по утрам в субботу смотреть мультики, я помогала матери ухаживать за овцами, доить коз, вынимать яйца из-под несушек. А бабушке помогала собирать травы для покраски шерсти, из которой после ткали половики для продажи в местной лавке. А по вечерам слушала рассказы мамы и бабушки. Рассказы об их жизни, о жизни соседей, о жизни племени, о сотворении мира, о Святых Людях вроде Койота и Меняющейся Женщины.
Окончив среднюю школу, я оставила резервацию и отправилась во Флагстафф, в университет. А летом, между семестрами в колледже, работала поваром в летнем археологическом лагере, затеянном компанией профессоров. Лагерь они разбили прямо возле западной границы резервации и привезли с собой около полусотни ребят — старшеклассников из средних школ и студентов колледжа. Два месяца профессора читали им лекции по археологии и этнографии, а ученики помогали археологам в раскопках древнего пуэбло, где индейские племена вели торговлю друг с другом лет этак тысячу назад.
Я устроила в лагере кухню. Устроила и столовую — расставила столы для пикника, а над ними натянула брезент, для тени. Ездила за продуктами и почтой, заботилась о том, чтобы все были сыты. Дело нетрудное, так что между завтраками, обедами и ужинами я могла уйму времени слоняться по лагерю, смотреть и слушать. Таким образом много чего можно узнать.
Так вот, теперь позвольте перейти к Марку. С виду парень был красив и прекрасно об этом знал. Первый курс колледжа. Высок, мускулист. Легко, без стеснения улыбался. Особенно когда рядом имелись симпатичные девушки.
Отчего-то не сомневаюсь: мать Марка постоянно твердила ему, что он — просто чудо. А он ей верил. Ну что ж, дело хорошее — матери верить нужно. По крайней мере, до определенной степени. В какой-то момент ты должен отодвинуть все, что говорит мать, в сторонку и начать думать своей головой. Мать говорит: тебе ни за что не усмирить того нового жеребчика, что уже сбросил обоих братьев, а ты все равно попробуй. Мать говорит, будто ты на дурное дело неспособен, а ты… ну, скажем так, тебе-то лучше знать.
Но Марк, я так думаю, словам матери о том, что он — само совершенство, верил безоговорочно. Может, это и не обязательно плохо: профессор, читавший нам курс введения в психологию, рассказывал, к чему приводит заниженная самооценка. Да, людям с заниженной самооценкой чуточку больше уверенности в себе не помешает. Однако у Марка никаких проблем с самооценкой не было. Сказать по правде, самомнения ему было не занимать.
Первую пару летних недель Марк увивался вокруг Наски, ученицы выпускного класса из Шипрока. Наска тоже росла в резервации, но встречаться нам, пока она не приехала на эти раскопки, не доводилось. Ее семья была из Шипрока, а моя — из Флагстаффа, откуда до Шипрока около сотни миль. Однако она видела мое выступление в родео на Национальной Ярмарке Навахо в Уиндоу-Рок, а я видела ее на той же ярмарке танцевавшей на пау-вау[6]. К учебе она относилась серьезно, в шипрокский Колледж Дине планировала поступать.
Каждый вечер ребята усаживались к столам для пикников и слушали речи кого-нибудь из профессоров. И каждый вечер Марк подсаживался к Наске, шептал ей что-то на ухо, держал за руку — словом, ухлестывал за ней вовсю. Поздней ночью, засыпая в палатке возле кухни, я слышала их разговоры и смех.