живой и всех заставивший об этом пожалеть. Он открывает дверцу «Хаммера», оставляя вмятину в блестящем оранжевом кабриолете, спрыгивает на асфальт. Разворачивается. Смотрит.
И тут же срывается с места.
— Козел! — орет он, ломясь между машинами. — Живучий ты козел!
Рид поджимает губы и улыбается. Ощущение, что на него несется две с половиной тонны железа. Только сейчас это сто кило мышц, и, в отличие от «Хаммера», эти сто кило, кажется, намерены повалить Рида наземь.
— Бо, пожалуйста, только не… — Он не успевает договорить, как его сгребают в охапку и стискивают в смертоносных заботливых тисках каждое треснувшее ребро.
Рид орет не своим голосом.
— Блин, друг, прости. — Боргес отодвигается, оценивая масштаб повреждений, а потом протягивает руку и аккуратно, кончиками пальцев, хлопает по плечу. — Я думал, Картель тебя…
Повисает пауза. На заднем плане раздаются взрыв и крещендо воющих пожарных сирен.
— Нужно нечто большее, чем Картель, чтобы меня убить, — тянет Рид, а потом вспоминает.
Он уже думал что-то в этом духе, только не о себе, а о Салиме. Спрашивать страшно. Рид жует во рту вопрос, сглатывает слюну, смотрит на Боргеса, возможно его последнего живого друга.
— Пойдем, пора сваливать. — Боргес хмурится, оглядываясь в сторону факела Хамайма-Тауэр.
— Кто-нибудь выжил? — заставляет себя спросить Рид, когда они садятся в машину и Боргес трогается с места.
Тот смотрит на него пару секунд, и Рид решает уточнить:
— Ну, если Салим… — Он сбивается. Произнести это вслух невозможно.
— Если Салим что? — нетерпеливо переспрашивает Боргес.
Так, думает Рид.
Но, думает Рид.
— …Мертв? — заканчивает Рид.
— В смысле? — Боргес хмурится. — Не, Салим, конечно, инвалид и герой-инвалид, который принял на себя удар, пока остальные удирали, но ты же знаешь — убить его можно только криптонитом.
— Он жив? — на всякий случай переспрашивает Рид, пока не позволяя тугому узлу в груди развязаться.
Боргес хлопает себя по колену:
— Да всех нас переживет! Они не так много людей потеряли при налете. Вот мы думали, что тебя, — лицо его становится жестче, — того, а Салим как орал на всех, так и орет, чего ему будет. С Садаф срется только так, ты ж его знаешь.
И — да, вот в этот момент Рид отпускает веревку, и узел начинает тихонько ползти, становясь свободнее. Он глубоко вздыхает, позволяя напряжению стекать с плеч. Жив.
А потом резко оборачивается:
— C Cадаф? Подожди, Диего, — он поворачивается к нему всем корпусом, преодолевая сопротивление боли, — куда мы едем?
И Боргес широко ухмыляется:
— К Старшим Сестричкам.
Глава 12
Как это было: Эйдан Рид — живой и невредимый — обеими руками распахивает двустворчатые двери и, пройдя несколько шагов, останавливается.
— Салим… Салим, брат! Я думал… я думал, ты мертв!
Как это было на самом деле: Эйдан Рид — избитый, окровавленный, но живой — обеими руками распахивает двустворчатые двери и вваливается в комнату, чуть не пропахав носом деревянный пол со словами:
— Один тут зависаешь?
Салим смотрит на него как на полного дебила. Хмурит короткие темные брови и выдает:
— Не ори.
У него что, совсем чувств нет? Он думал, что Рид мертв, Рид думал, что он мертв, а первое, что он ему говорит, — «не ори»?
Самые лучшие слова в мире.
Рид даже не скрывает улыбки, которая превращается в хохот, когда он замечает, что на Салима надето.
— Серьезно, чувак? Что это, саронг?
Салим, весь обмотанный цветастой тканью в красно-золотых цветах — на вид шелк, изящный витиеватый узор, пышные цветы и вышивка, — мрачнеет моментально. Он начинает шарить рукой рядом с собой, и все еще ржущий Рид понимает, что тот пытается найти пистолет — что, в саронге нет карманов? — и от этого ему становится еще смешнее.
— Это не саронг! — Салим почти рычит. — Это просто… какой-то… Мне дали это как халат! Я не могу сейчас носить другую одежду… Рид, твою мать, это не настолько смешно, чтобы так ржать!
Но Рид смеется, и со смехом выходит все напряжение последних нескольких часов. Он отчетливо понимает: больше никакого мертвого Салима в его голове.
Вот он — живой Салим. Сидит и орет на него, как обычно. Только яркая национальная — женская — одежда вместо черной сутаны выбивается из привычного антуража. Одежда — и комната.
Давно Рид не бывал в местах, отделанных так… по-индонезийски. Купольный свод потолка — полностью деревянный, как и полы. Бордовая обивка мебели — большая кровать, подушки на плетеных креслах, драпировка на стенах; круглые низкие столы с мозаичной столешницей. Геометрические узоры, животные на тканях… Впрочем, что еще можно ожидать от этого места.
— Тебе идет, — скашливая смех, потому что горло неприятно сипит, говорит Рид. Он слышит, как Салим практически скрипит зубами. — И никакой это не халат, сладенький. — Еще один такой скрип, и им придется искать стоматолога. — Это стопроцентный саронг.
— Да просто похож…
— Его повязывают именно так. Видишь этот край, закинутый тебе на плечо? Это кембен. А накидка снизу — это баджу.
Салим идет пятнами, опуская подбородок, оглядывая себя и растерянно хлопая по тощей груди ладонью.
— Я думал… это что-то вроде разновидности сурджана…
И в этот момент Рид замечает, что вторая рука у него согнута в локте и твердо зафиксирована толстым гипсом, едва выглядывающим из-под ткани. Он вспоминает слова Деванторы: засранец действительно не соврал.
— Как боевые раны? — Рид подходит ближе и кивает. — Хреново все?
Салим раздраженно цыкает: ему никогда не нравилось, когда кто-то начинал вздыхать над его здоровьем.
— Ну, кость раздроблена в двух местах. — Он отмахивается здоровой рукой — «пустяки». — А так — локтевой сустав не тронут, и ладно. Заживет.
— Тут есть где-нибудь руч…
Салим понимает его намерения быстрее, чем он успевает договорить.
— Я тебе пропишу, несмотря на то что ты уже избит. Даже, блять, не думай.
— Но пожелания скорейшего выздоровления больному!
— Мы что, в младшей школе?! И ты скорее нарисуешь мне член с глазами, чем что-то пожелаешь!
А вот сейчас обидно было. Рид бы пожелал — прибавить пару сантиметров в росте например.
— Что мертвый, что живой, — трагически вздыхает Рид, опускаясь на подвернувшийся стул. Ноги тут же начинают ныть. Ребра тут же начинают ныть. Руки тут же начинают ныть. И даже почему-то лицо, хотя до этого он не обращал внимания на боль. Ноет каждая мышца, и существующая, и нет. — Все такой же мерзкий. И крошечный.
— Я запачкаю этот дуб твоей кровью, — обещает Салим, хотя от Однорукого Джо эта угроза звучит не так серьезно. Впрочем, Салим в любом состоянии бьет больно.
— Это малайский падук, святой отец, — раздается голос от двери. Говорят по-английски. — И Госпожа расстроится, если ты действительно его испачкаешь.
— Пак Салим такой маленький в этой штуке!
Одну долговязую фигуру Рид узнает и даже рад ей, чего уж там. У Андрея тоже перевязана рука и большой порез на правой стороне лица, но ничего, тут же понимает Рид, заживет. На восемнадцатилетних мальчишках все быстро заживает.
А вот рядом с ним — молодая женщина, та, что говорит про малайский падук. И с первого взгляда понятно, что они с Андреем родственники — так похожи. «Младший брат одной из Старших Сестричек», — вспоминает Рид.
Она тоже очень высокая, почти одного с Ридом роста. Статная, но изящная, в серебристо-голубом саронге с коротким рукавом. Ей лет двадцать пять, может, чуть ближе к тридцати. Красотка — впору присвистнуть, но Рид слишком уважает женщин и слишком боится Старших Сестричек, чтобы присвистывать одной из них.
— Заткнись, Андрей, — рявкает Салим, поплотнее запахивая саронг. Потом смотрит на женщину, проходится взглядом вверх-вниз, понимает, что на них идентичная одежда в разных расцветках, и стонет: — Почему вы не сказали, что дали мне женский шмот?! Алиса!
Значит, Алиса. Алиса и Андрей Шестаковы — один попал к священникам, другая к… И смех и грех. В прямом смысле.
— Потому что они называются Старшие Сестрички, а не Старшие Братишки. — Рид галантно прижимает руку к груди — ту, что болит поменьше. — Мисс Шестакофф, очень рад. Я Рид, Эйдан Рид. Много о вас слышал от Андрея. Юноша с потрясающим потенциалом! Думаю, весь в вас.
— Подождите, я ведь ничего вам о ней не рас…
— Счастлив, что наконец-то выпал шанс с вами познакомиться, — перебивает его Рид.
— Но…
— Очень долго ждал этой встречи.
Алиса, осматривая руку Салима, смотрит на Рида смешливыми умными глазами. Видимо, генетика удачно потасовала карты и весь ум и красота достались ей. Рид улыбается ей в ответ. До чего же приятно улыбаться красивой женщине, а не Деванторе!
— Это сари? — любопытствует Андрей и тянет за край подола Салима, а тот, кажется, сейчас ударит пацана гипсом.
До чего же приятно смотреть на старое доброе дружеское насилие!
— Сари носят в Индии, — поправляет его Рид. — Это саронг, но принцип тот же. А где, кстати, Бо? Он меня подвез и сказал, что скоро вернется. Я у него один подарочек оставил…
Алиса, выдавая Салиму какую-то мазь — тот принимает ее с самым кислым видом, но не упирается, — безмятежно отвечает:
— Госпожа выделила гостям пака Боргеса отдельные дома. Их слишком много, и оружия у них тоже слишком много. Клиентов это может напугать.
— Говоришь так, будто ваши клиенты — невинные подростки, а не отпетые бандиты и политики.
— Любой клиент важен, — улыбается Алиса. — И с любым клиентом мы должны найти общий язык.
По словам Салима, она и Андрей перебрались сюда откуда-то из Лаоса полтора года назад. Рид никогда ее раньше не видел и знаком с ней две минуты, но уже может с уверенностью сказать, что в Старшие Сестрички ее взяли не просто так. За такой улыбкой у Сестричек пряталось одно — угроза.