У Кирихары свой стиль боя — «бей и беги». Полное название: «бей с закрытыми глазами туда, куда дотянешься, и беги так, что пятки сверкают». Он вмазывает Левше по колену, но хруста не раздается.
— Вот же ублюдок неблагодарный. — Левша тянется рукой к кобуре на поясе.
А вот это плохо. Кирихара ударяет его кулаком по руке, локтем — по ребрам и стягивает с плеча сумку. Но Левша успевает зацепиться. Кирихара дергает на себя — намертво. Дергает еще раз, бьет со всей дури по колену и, когда Левша оступается от боли, выдергивает сумку и бежит.
Бежать вперед — не вариант, там ждет Правша, проскользнуть мимо которого незаметно теперь точно не получится. Поэтому Кирихара бежит обратно.
Скорее всего, Голландец, Арктика и Рид сейчас ведут светские беседы в чилауте, возможно, с элементами стрельбы по одушевленным мишеням. У Кирихары есть два варианта, и оба в одинаковой степени отвратительные: он может где-то спрятаться от палящего ему в спину Левши, а потом тихо выкатиться из клуба; а еще он может выкатиться из клуба сразу, но это только если перестрелка на первом этаже выкосила всю охрану и выгнала посетителей.
Но…
Не зря существует столько поговорок о том, как смеются боги над всякими хитрыми планами.
На выходе в чилаут лежит тело — охранник-крепыш, без крови и дыр в теле, но и без сознания. Кирихара резко сворачивает вправо и оказывается на винтовой лестнице, ведущей вниз.
— Да стой же ты! — кричит ему в спину Левша.
Каждый шаг по металлическим ступенькам отзывается звоном. За полтора витка Кирихара оказывается на первом этаже и принимается бежать. Битое стекло скрипит под ногами, он перескакивает лежащее тело в черном костюме и приземляется на голубоватую лужу коктейля. Ботинки едут вперед, тяжелая сумка тянет влево, и Кирихара тратит все силы, чтобы не упасть. Впереди появляется перевернутый барный табурет — Кирихара перепрыгивает через него тоже. И врезается в забинтованную руку, лежащую в цветастом платке.
— Господи, блять, боже! — взвывает Рид.
«Господи, блять, боже», — мысленно вторит ему Кирихара.
— Господи… — окончание фразы Арктика бормочет себе под нос.
Тут все: сама Арктика с одной рукой на поясе и с пистолетом в другой, Голландец, держащий на мушке Рида, и сам Рид, держащий на мушке кого-то из них, но из-за Кирихары убравший руку в сторону, чтобы удержать равновесие.
К тому времени к ним уже добегает Левша и останавливается на расстоянии вытянутой с пистолетом руки.
— Что здесь происходит? — Голландец спрашивает спокойно, но у Кирихары все равно мурашки по коже.
— Ну вон, посмотри. — Левша кивает подбородком на сумку в руках Кирихары.
Рид наклоняется, разглядывая черный полосатый «Адидас», и без удовольствия спрашивает у Кирихары, не глядя на него:
— Там скрижали или ты с пилатеса?
Кирихара ответить не успевает — вместо него отвечает Арктика:
— А вот и знаменитое чувство юмора Эйдана Рида. — И сладко улыбается. — Ты правда считаешь себя остроумным?
Кирихара не хочет знать, кто кого считает остроумным. Кирихара хочет выбраться отсюда живым, и как можно быстрее. Кирихара хочет знать, явился ли Рид помочь ему выпутаться или пришел на запах перестрелки (и оттисков).
— Так, не сейчас, вы оба, — строго командует Голландец.
Следом он смотрит на Кирихару, и в его взгляде читается явное разочарование: «Я же тебя отпустил, а ты…» Кирихара глаз не отводит, но внутри ему становится не по себе: не был он готов столкнуться с последствиями своего решения, не был.
Голландец наставляет на него пистолет так, словно бы для этого ему приходится попрать их многолетнюю дружбу:
— Ты, — обращается, — клади сумку на пол и уходи.
Кирихара лицом сигнализирует, что с радостью согласился бы, но — при всем уважении — не может. Он очень надеется, что Голландец корректно расшифрует па его мимического балета.
— А потом он снова обманет тебя и изобьет какого-то хорошего человека, — вздыхает Арктика. — Голланд, ты такой взрослый и такой доверчивый.
И голосок у нее — бархат и патока, будто она анализирует жизнь своего доверчивого друга, сидя на кухне с бокалом в руке, как психотерапевт, а не отстукивает ритм музыки, доносящейся из колонок, носком туфли, а туфля стоит в луже крови на полу.
Голландец ее игнорирует:
— А ты, Рид, останешься. Нам нужно многое обсудить. У Тики как раз настроение поболтать.
Арктика отвлекается от рисования узоров каблуком по кровавой луже и рукой без пистолета удивленно указывает себе на грудь.
— У меня? Голланд, ты плохо идентифицируешь мои настроения.
— И какое оно тогда у тебя? — спрашивает Левша, потому что Арктика, очевидно, ждет, чтобы ее спросили.
Глядя на Рида, она отвечает:
— Убийственное.
Рид не обращает внимания — вместо этого он оглядывает Кирихару с ног до головы и раздосадованно вздыхает, будто ему ужасно не хочется здесь быть. В его взгляде — выразительное неудовольствие, и Кирихара от этого неожиданно чувствует себя уязвленным.
Рид тем временем лениво спрашивает, продолжая разглядывать сумку в его руках:
— И что же мы будем обсуждать?
Голланд продолжает в него целиться, замерев, как восковая фигура в Музее мадам Тюссо:
— Ты перебил всю охрану.
— Они в меня стреляли, мне было обидно.
— Ты распугал клиентов.
— Да ладно, я сделал этому месту рекламу.
— Ты разбил бар? — Арктика предлагает еще один вариант. — Ты разбил здесь вообще все, Эйдан.
— И больше того, я даже не планирую говорить: «Я выпишу вам чек», — улыбнуться так мерзко, как улыбается сейчас Рид, нужно еще постараться.
Но Арктика старается, и у нее получается:
— Ну, в таком случае нам придется выписать тебе открыточку «скорейшего выздоровления».
— А вот и знаменитое остроумие Арктики из мотоклуба «Коршуны».
— О, нет, не начинай снова со мной флиртовать, ничего у тебя не выйдет.
Даже своим скудным эмоциональным интеллектом Кирихара считывает, что между ними очень длинная история. И видимо, длинная история может вылиться в не менее длинную перепалку — по крайней мере, Голландец прерывает их с трескающимся по швам терпением в голосе:
— Заткнулись оба. — И потом Риду: — Я озвучил наши условия.
— Ну а я свои. Мы с оттисками уходим, — произносит Рид и показательно зевает.
Левша подхватывает зевок:
— Что, снова стреляться?
Кирихаре хочется развернуться к нему и закричать: «Нет!» Кирихаре хочется развернуться к Риду и закричать: «Ты тупой?!» Кирихаре хочется спросить: «Серьезно, трое на двоих, из которых только у одного пистолет и только у одного две нормально функционирующие руки?»
Кирихара смотрит на Рида. Рид косится на Кирихару, а когда ловит его взгляд, то улыбается с демонстративной неприязнью.
— Ну да, — затем кивает. — Может, только без Тики? А то вдруг она прическу испортит.
— И это говоришь мне ты? — издает удивленный смешок Арктика и на автомате приглаживает пышные волосы. — Сколько тебе платят, чтобы ты ходил с этим кошмаром на голове?
Воцаряется тишина.
— Голланд, — загробным голосом произносит Рид, — заметь, это не я уничтожил крошечную надежду на мир.
А дальше начинается черт-те что. Рид ныряет грациозной рыбкой за барную стойку, Кирихара с размаху врезает тяжеленной сумкой Левше по руке с пистолетом и летит за ним. Но не долетает, а приземляется прямо на столешницу, стекает на пол, чуть не ломает шею об аппарат для колки льда и оказывается рядом с Ридом.
— Сиди тут и молчи. — Рид стреляет несколько раз и оборачивается на него. — Может, удастся обойтись малой кровью.
— А есть вариант, где кровь не фигурирует? — шипит Кирихара, которому претит, когда кто-то вроде Эйдана Рида его затыкает.
Рид кривится:
— Оптимизм — это важно, но на твоем месте я бы ни на что не рассчитывал.
Кирихара сидит на полу, согнув колени, вжав шею в плечи и подтянув к себе сумку с оттисками. Минус в том, что даже если («когда», говорит себе Кирихара, потому что оптимизм, оказывается, — это важно) они выберутся отсюда, то Рид, вероятнее всего, его прикончит. Буквально или фигурально — как повезет.
— Мир! — мелодично оповещает Арктика.
Воцаряется тишина. Рид несмело высовывает голову из-за барной стойки.
— Шутка! — говорит та. И тут же начинает стрелять.
— Как сказал один классик: ты считаешь себя остроумной? — в интонациях Рида, когда он юркает обратно, можно уловить что-то мстительное.
— Я? Да, весьма!
— Это ты мне мстишь за ту пуэрториканку? — возмущается Рид, весь покрытый осколками битого стекла.
— Она была чилийкой, — педантично поправляет его Арктика. — И нет, я не мщу тебе за ту чилийку!
— Тика, столько лет прошло, я тебя прошу. — Рид вставляет новую обойму в пистолет, не глядя отшвыривая старую, и закатывает глаза. — Не отравляй свое сердце злопамятностью!
Кирихаре неинтересно. Кирихаре все равно. У Кирихары, наверное, во взгляде это «неинтересно» и «все равно» черным по белому написано, раз Рид на него косится. Он ничего не говорит: они просто обмениваются взглядами, и, какие бы мысли набатом ни стучали в голове, Кирихара просто не может прервать этот странный контакт.
— О, Эйдан, ты слишком плохо меня знаешь, чтобы что-то говорить про мое сердце!
— Если я что-то и знаю хорошо, то это тебя, Тика.
— Дурак, — умиленно кричит она. — Между нами не было ничего серьезного.
— Три года трахались — и ничего серьезного? — продолжая глядеть Кирихаре в глаза, насмешливо спрашивает Рид.
— Там больше в мозг было! — хлестко смеется Арктика. — Ты поосторожнее, агентик, чувства чувствами, но он того не стоит!
Рид окидывает Кирихару взглядом из категории «И чего я еще про тебя не знаю?», Кирихара пытается изобразить ему лицом что-то в духе «Я тоже этого про себя не знал» и открывает рот, чтобы поблагодарить Арктику за такую трогательную и абсолютно неуместную заботу. Сказать он ничего не успевает.