Кто-то саркастично присвистывает, но Эчизен смотрит на Рида внимательно, будто только он сейчас действительно решает, что они будут делать.
— Если мы хотим получить оттиски… — Рид разворачивается и, засунув руки в карманы, просто говорит: — Надо пойти и забрать их.
Собравшиеся переглядываются в сомнении, и только на лице Диего Боргеса расцветает широкая хищная улыбка. Он становится похож на огромную плотоядную птицу, приготовившуюся к тому, чтобы схватить жертву когтями прямо в полете. Кирихара впервые обращает внимание: его карие глаза отдают желтизной.
— Бо прав — как и всегда, в принципе, — нас ждет столпотворение. Вся Джакарта явится, чтобы в последний раз попытаться добыть оттиски. Мы это знаем, другие это знают, Басир это знает, — подчеркивает Рид. — Скорее всего, он подготовил тридцать три стратегии для того, чтобы не дать никому их стащить. Но их — то есть нас — слишком много. Даже для него. Он окружит себя таким количеством людей, каким сможет. Он помешанный на безопасности параноик, наш Басир.
Боргес поддерживает:
— И наш единственный вариант — вылезти из-под юбок Сестричек, собраться и вырвать скрижали у старика из рук.
— Пора прекращать играть в игру «Крикни оскорбление и убеги». — Рид смотрит на Салима. — Тебя это еще не достало? Побеги? Прятки? Тайные проникновения?
Салим хмыкает. Кажется, он поддается настроению этих двоих. Воздух словно тяжелеет перед грозой: атмосфера в комнате меняется, как будто Рид и Боргес электризуют пространство вокруг себя одним своим намерением.
Кирихара чувствует, как против воли по шее ползут мурашки.
— Пора восстановить прекрасную справедливость, — улыбается Рид.
И этот оскал не предвещает Ольбериху Басиру ничего хорошего.
Глава 19
Кирихаре не нравится отеческий взгляд, которым Рид смотрит сначала на Зандли, потом — вскользь — на него самого, а после — на Боргеса.
Салим чиркает зажигалкой. Рыжий отблеск от огонька на его лице растворяется в свете восходящего солнца. На часах — почти шесть утра, Салим мрачно прикуривает и, выдыхая дым, говорит, как только Рид открывает рот:
— Обжалованию не подлежит.
— В моих словах есть рациональное зерно, — самонадеянно утверждает Рид, наклоняя голову набок.
— А ты хорошего о себе мнения, — с настолько ощутимым подтекстом тянет Зандли, что это почти не смешно.
У Кирихары даже уголок рта не дергается. Время до полудня не создано для положительных эмоций. Он аккуратно трет пальцами глаза, чтобы не сдвинуть линзы, а когда раскрывает их, ничего не меняется.
— Допустим, я согласен, что Кирихара должен ехать с Боргесом.
Диего Боргес неосознанно проводит Кирихару через весь эмоциональный спектр от ужаса до удивления. Салим говорит, что у него суицидальные наклонности вперемешку с героизмом маленькой повстанческой армии в лесах Южной Америки. И что самая бронированная машина — это, конечно, хорошо, но только пока Боргес не решит протаранить ею какую-то стену. Словом, будет весело, готовься.
— Но почему я должен ехать с… — Рид бросает взгляд в сторону Зандли, — ней?
— Технически ты едешь не только с ней, но еще и с Шаном.
Судя по лицу Рида, вышеупомянутый Шан ситуацию не спасает.
План настолько простой, что это и планом-то назвать трудно: все машины направляются к крепости Басира в Чагате. Бльшая часть пассажиров в сутанах и с автоматами Кирихаре незнакома. Поименно он знает состав только трех автомобилей: Нирмана и Салим в первом церковном «Брабусе», Рид, Зандли и Шан по прозвищу Иголка — во втором, сам Кирихара и Боргес — в «Хаммере-Альфа» военной сборки. Кирихаре эта суицидальная показушность не по душе: весь город знает, на чем ездит Церковь. Ровно как весь город знает, на чем ездит тот, кто разнес до фундамента Хамайма-Тауэр. Может, Кирихаре у себя на груди еще мишень нарисовать?
Еще есть лениво позевывающий Лопес на «Хаммере» поменьше. Вместе еще с одной церковной машиной он останется у резиденции даже после отъезда Басира — просто на всякий случай. Кирихаре не хочется представлять себе этот «случай», но он прекрасно понимает важность запасных планов на каждую букву алфавита.
Салим с нахмуренными бровями выглядит лет на пять старше, с сигаретой — еще на десять, и да, сейчас ему можно дать его тридцать два.
— Итак, мы добираемся до штаб-квартиры, пытаемся занять наиболее выгодные позиции и ждем, пока он выедет, — обстоятельно говорит он.
— На Мордор мы не нападаем, — еще раз предупреждает Рид. — Дожидаемся, когда Саурон выйдет к нам сам.
Нирмана смотрит на Рида взглядом вселенски уставшего человека. В такие моменты Кирихаре стыдно за то, что их с Ридом вообще что-то связывает.
Кто это вообще? Впервые его вижу.
— Басир будет не один, а с помпезным кортежем. В случае чего ориентируйтесь на черный «Мерседес-Майбах».
— А представьте, если Басир поедет не на «Мерсе», а на серебристом «Тиморе», — вставляет с просветленным лицом Боргес.
Что ожидаемо, Рид подхватывает:
— А представьте, если не на одном серебристом «Тиморе», а на четырех. — Кирихара перестает понимать, о чем идет речь.
— И в каждом из серебристых «Тиморов» — по четыре Басира, — добавляет Боргес.
Они с Ридом несколько секунд смотрят друг другу в глаза, а потом отбивают друг другу пять. Два хлопка раздаются одновременно — Салим хлопает себя по лбу.
Из-за забора появляются двое — Эчизен и его извечный телохранитель Лестари. В руках у епископа тот самый ящик, который Рид вчера достал из подвала разгромленной церкви. Он делает манерный жест рукой, и церковнослужители — все, кроме уволенного Рида, снова в сутанах — подходят ближе.
Когда он открывает ящик, Кирихара видит внутри…
— Бутылки с вином? — не верится ему. Он поворачивает голову к Зандли, развалившейся на капоте и сосущей чупа-чупс. — Он что, погнал Рида на развалины ради бутылок с вином?
— Это же Эчизен, — она закатывает глаза, — ты чего хотел? Старый алкоголик.
— Наверное, они будут причащаться, — предполагает стоящий рядом Лопес.
— Рид, иди сюда тоже, — негромко приказывает Эчизен.
Рид отвлекается от разговора с Боргесом и послушно идет к священнослужителям, столпившимся полукругом. Сумрачный рассвет делает картину почти нереальной.
Лестари раздает стаканы и достает нож, чтобы открыть бутылки. Когда он берет одну из них в руки для удобства, Зандли приподнимается на локтях и присвистывает:
— А! Ну вот ради такого — это я понимаю, верно.
Кирихара непонимающе на нее оглядывается:
— Не поясните?
— Ну, если я не ошибаюсь — а я в таких вещах не ошибаюсь, — то в ящичке-то было «Романе-Конти». — Кирихаре это все еще ни о чем не говорит. — Бургундское, тридцать четвертого года. Под двести тысяч долларов за бутылку, коллекционное. Ничего себе шикует, старый хрыч!
Эчизен тем временем поднимает стакан. Священники, беседующие между собой, замолкают. Салим выкидывает окурок и затаптывает его ногой. Один рукав его рясы отрезан под гипс, стакан он берет другой рукой.
— Причастие, — громко возвещает Эчизен, — наполняет Божией благодатью и препятствует возвращению в душу лукавого духа, изгнанного покаянием. Так совершим же таинство, в котором вина вкусим, как крови Господа нашего Иисуса Христа, во оставление грехов и в жизнь вечную! И слова Господни произнесем, — выводит своим мягким голосом он.
Все поднимают стаканы и по очереди начинают произносить:
— Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть плоти Сына Человеческого и пить крови Его…
— …то не будете иметь в себе жизни…
— …ядущий Мою плоть…
— …и пиющий Мою кровь…
— …имеет жизнь вечную… — подхватывает Рид.
— …и я воскрешу его в последний день… — и даже Андрей!
— …ибо плоть Моя истинно есть пища, и кровь Моя истинно есть питие…
— …ядущий Мою плоть и пиющий Мою кровь пребывает во Мне, и Я в нем! — заканчивает Салим.
И они пьют до дна.
Кирихара стоит на рассвете на выезде из квартала проституток, где епископ-наркоторговец проводит мессу одним из самых дорогих в мире вин.
Такое захочешь придумать — не придумаешь.
— Это самый чокнутый город, в котором я бывал, — признается (наконец вслух) Кирихара, стараясь запомнить эту картину.
Зандли смотрит на него слегка снисходительно:
— А эти ребята — самые чокнутые священники, которых ты встречал?
— И самые поддельные. Никакой больше веры в религиозный институт.
— Слушайте, — громко возмущается Боргес, — а вы с нами-то не хотите поделиться, нет?
Зандли его поддерживает:
— Мы тоже собираемся задницами ради вас рисковать!
Епископ насмешливо их оглядывает:
— А вы что, праведные христиане?
— А, так пьют только праведники? Тогда я совсем не поняла, чего это вы пьете, парни!
Все смеются. Атмосфера дружеская, но деловая, в воздухе висит ожидание действий. Машины выгнаны за пределы Раанды, и теперь остается только ждать.
Наконец Салим смотрит на часы, кивает и громко говорит:
— Пора. Давайте, по тачкам. Держим связь, эфир не забиваем. — И, оглядывая их, добавляет: — Ни пуха ни пера.
Зандли соскакивает с бампера, разминает плечи и, встряхивая ярко-рыжими дредами, заявляет:
— К черту!
Действительно. К черту.
Басир умудряется отстроить себе воистину голливудский домик: пальмы, белая облицовка, двухметровый забор. Кирихаре кажется, что если он принюхается, то почувствует запах грязных денег. Выглядит так, будто бы на то, чтобы соорудить этот особняк, был потрачен госбюджет Индонезии на текущий год.
Из плюсов: большому дому — большой периметр. Есть где спрятаться. Сидя в огромном — серьезно, машины машинами, но в такой Кирихара еще не катался — «Хаммере», Кирихара все равно нервничает. Он находится в танке. Рядом еще с одним танком. И все равно как-то не по себе.
Если быть до конца честным, Кирихара до сих пор до конца не уверен, почему не решает занять ВИП-ложу вместе с епископом Эчизеном, хотя ему даже предлагают. Нет, вместо этого он решает лезть на передовую. Когда все это закончится, ему определенно нужно будет встать перед зеркалом и порефлексировать.