– А можно я полежу в уголочке? Я ничего не буду говорить… Там, снаружи, мокро, холодно, мне грустно без тебя…
– Нельзя.
Выпроводив Муфту, он стал ходить по кругу. Доходил до стенки, поворачивался, шел обратно. И снова менял направление. Внимательно смотрел на себя в большое зеркало, найденное там же, где клеенка, – в райском шкафу изобилия. Принимал то строгий, то милостивый вид, любовался своим отражением. И опять бродил – туда-сюда, туда-сюда.
Сердце его колотилось, голова горела, он лихорадочно бормотал: скучно… как раньше… война…
Бог ты мой, он снова все предвидел! Все рассчитал и продумал ходы!
Двенадцатая глава. Священное предание собак
Потому что никуда собаки не ушли, и Мурчавес знал об этом с самого начала. Как знал он и о том, что псы обосновались в небольшом ущелье возле перевала, в двух часах трусцой отсюда. Построили себе удобное жилье: грудой навалили камни, сверху накидали лапник, снизу постелили мох; получилась большая казарма, в которой приятно дремать, привалившись боком к теплому соседу. (Собаки коллективные животные; для них чем кучнее, тем лучше.) Снаружи ночь, клубятся тяжелые тучи, льет дождь, пахнет плесенью, раскисшей глиной, а ты зароешься в солому, закроешь лапой кожаный блестящий нос, и закемаришь.
Снился им один и тот же общий сон: как будто бы они опять в Раю, где в мисках не кончается еда и у каждой собаки – ошейник; бог склоняется, цепляет поводок и громко чмокает губами, как целует… В этом сне им представали предки – основатели собачьей стаи. Дворовый Сидор жил в отдельной будке и с утра до вечера утробно гавкал. Ризеншнауцер Алиса обитала в доме, ей полагалась мягкая подстилка и завидный резиновый мячик, но за это приходилось выносить причуды божиков. Они ее седлали, дергали за хвост и щекотали ноздри перышком. Узкомордая борзая Ласка без устали носилась по газону; с ней бог любил охотиться на зайцев и хвалил ее поимистость. Такса Люся ненавидела кротов и все время ходила с ободранным носом. Ее тоже брали на охоту, поскольку таксы разрывают лисьи норы и мертвой хваткой держат рыжехвостых.
Собакам очень нравилось начало сна. Они поскуливали, дергали хвостами и блаженно раздвигали пасти, улыбаясь. Сидор аппетитно грыз баранью кость. Алиса спасалась от божиков, но паркет был предательски скользкий, лапы расползались, божики с гиканьем ее ловили и превращали в маленькую лошадь. Борзая бегала туда-сюда, воображая, что охотится на дичь. А Люся завернулась в шерстяной, пропахший псиной плед, по-старушечьи надвинула его на лоб, выставила кончик носа и храпела.
Тут собаки хмурились и клацали зубами: сладкий сон завершался тяжелым кошмаром. В тесный двор заезжали большие машины, с громким топотом вбегали люди в сапогах, брезентовых штанах и куртках. Собаки называли их богхантеры. Сидор натягивал цепь и хрипел; глаза его вываливались из орбит и наливались кровью. Люся пыталась вцепиться пришельцу в сапог; Алиса прикрывала своим телом божиков и скалила большие зубы, а Ласка прыгала на похитителей и пыталась их порвать. Тут из дула вырывалось пламя, из ружья вылетала горячая гильза, и Ласка валилась на землю…
На этом месте все собаки просыпались, задирали морды, поминально выли – после чего опять укладывались спать, и тот же самый сон им снился с самого начала. Он заменял им всякое предание, поэтому священники им были не нужны, а нужно было только братское общение. Встречаясь, они говорили: «брат, блохослови!», «блохослови, сестра!», и мокро лизались.
Блох они вообще упоминали часто. Каждый новоизбранный вожак обещал повысить блохосостояние народа. И была даже грустная песня, которую собаки пели при луне:
Ваше блохородие,
Госпожа удача!
Для кого ты добрая,
А кому иначе…
Вплоть до теперешней осени собаки жили за далеким перевалом, в богатой цветущей долине. Где, конечно, тоже был не рай, но в общем и целом – неплохо. Летом горы останавливали жаркий воздух, а зимой распарывали тучам брюхо, так что снег вываливался на вершины. По горам туда-сюда скакала пища; в речке были запасы вкуснейшей воды. Но как-то, минувшей весной, стая проснулась от страшного шума – поперек божественного сна. Собаки начали метаться, громко гавкать.
Молодой вожак, по прозвищу Псаревич, пегий пес с большими мятыми ушами, пролаял общую тревогу: всем-всем-всем! Заслышав твердый голос командира, псы успокоились. Молча и сосредоточенно выстроились перед вожаком.
Псаревич обратился к ним:
– Дорогие псоотечественники! Гав!
– Гав! Гав! Гав! – раскатисто ответили собаки.
– Сами чуете, что происходит.
– Чуем!
– Значит, так. Слушайте мою команду: стройся! Объявляется военное положение. Я буду это… ваш гавком. И это… значит, я приказываю отступать.
Собаки изумленно заворчали. Отступать! Это почему еще? А наши героические предки? А праматерь-мученица Ласка? А славные военные традиции?
Но Псаревич был непреклонен:
– Говорю вам, будем отступать. Соблюдая боевой порядок. Значит, это… поднимаемся на горное плато. Занимаем, так сказать, позицию слежения. Это… всем понятно?
– Всем!
– Прошу отвечать по уставу.
– Всем, товарищ гавком! Гав-гав-гав.
– Вот и славно. Женский пол и щенков попрошу в середину, я иду впереди. Построились? Песню запе-вай!
И собаки, дружно завывая, выдвинулись в нелегкий путь.
Тропинка петляла, острые камни кололись. Колонна добралась до цели только к середине дня. Рядовые псы повалились в тенечек и тяжело дышали, вывалив наружу языки. А вожак пересилил себя и продолжил работу. Он встал на самый край крутого склона и посмотрел с тоскою вниз.
Внизу стояло множество машин, с длинными прямоугольными телами. Мельтешили маленькие люди, напоминавшие ему богхантеров. Они вытаскивали всякие блестящие предметы, бесконечные черные трубы, скручивали, свинчивали, собирали. Из машин выдвигались железные челюсти и грызли, дробили, кусали породу.
В сумерках все вроде стихло. Псаревич понадеялся: ушли; не тут-то было. На рассвете взревели моторы. В земле появились глубокие дыры, в эти дыры люди загружали трубы, из труб вырывался удушливый запах, а над самой длинной полыхнуло пламя. И на следующий день все было то же самое. И через день. И через два.
Вскоре местное зверье, напуганное грохотом и вонью, начало великое переселение. Никто ни на кого не нападал; все соблюдали вечную традицию: во время вынужденного бегства – общий мир. Двигались отдельными колоннами. Рыжие пружинистые лисы. Щетинистые черные кабанчики. Бестолковые зайцы. Тяжелые беременные козы. С молчаливой обидой, сжав клювы, над беглецами нависали коршуны; глупо каркали зловредные вороны; щебетали дураковатые воробьи.
Псы никуда не пошли, и вскоре есть им стало совершенно нечего. С голодухи они устроили запруду в горной речке. Брезгливо заходили в воду и пытались захватить вертлявых рыб зубами. Рыбы ловко ускользали. Собака, упустившая еду, сердилась, заносила над водою лапу и, прицелившись, била по рыбе. А потом с недоумением смотрела то на воду, то на лапу, то на собственное отражение, не понимая, как могла промазать.
Но это еще было полбеды. Настоящая беда пришла позднее: к излету лета пересохло русло, а в сентябре начались заморозки, по ночам зуб на зуб не попадал. Собаки потеряли всякую надежду на спасение. У многих развилась болезнь острохандроз – это когда исчезает надежда и собака впадает в хандру. Она лежит с утра до вечера, полуприкрыв глаза, не ест, не пьет и думает про всякое плохое.
И тут оно явилось. На четырех коротких лапах. С пушистым хвостом и усами.
Собаки глухо зарычали, многие сделали стойку, у некоторых шерсть на холке встала дыбом.
– Всех приветствую, – сказало им спасение. – Спасибо, что решили не набрасываться сразу. А то могли бы и порвать. Вполне могли бы. Обещаю: вы не пожалеете.
Тринадцатая глава. Протокол псионских мудрецов
Спасение взглянуло исподлобья и безошибочно определило вожака. Подошло к нему, мягко пружиня, и, не испытывая ни малейшего смущения, спросило:
– Ты здесь, что ли, старшой? Как зовут?
– Псаревич, – изумленно ответил вожак.
– Как-как? – осклабилось спасение. – Правда, что ль? Ну ничего, бывает. А я – Мурчавес. Будущий объединитель всех котов. Уполномочен провести с тобой переговоры.
– Кем, этсамое, уполномочен?
– Сам собой. Есть у меня до тебя разговор. Отойдем?
Вожак растерянно кивнул. Он не привык, чтобы ему грубили; с ним полагалось разговаривать почтительно. Но Мурчавес почему-то думал, что собаки по-другому не умеют.
Отойдя на некоторое расстояние и убедившись в том, что их никто не слышит, Мурчавес громко зашептал – прямо в обвислое ухо Псаревича:
– Предлагаю выгодную сделку!
– Ой, – хихикнул Псаревич, – щекотно. И немедленно поправился: – Прости. Это… что ты имеешь в виду?
– То, что знаю, где жратвы от пуза. Чуешь?
– Чую что?
– Что тебе подфартило.
– В чем подфартило?
– Ты, брат, зануда. Сам подумай. Дела у вас сплошная хренотень. Холодрыга, жрачки нет и все такое. И тут я. Типа, ребятааа! за мной!
– А откуда ты про нас узнал?
– Так, перетер с одним кабанчиком, из местных.
Псаревич глубоко задумался. Во-первых, обнаглевший кот употреблял помойные словечки, чтобы быть понятней и доступней; а значит, он не уважал собак. Во-вторых, нарастали сомнения. Для чего Мурчавесу им помогать? А вдруг он подослан ночными волками и хочет заманить собак в ловушку?
– Гм… этсамое… послушай.
– Чё такое?
– Как сказать… Я – собачий вожак. Ты – этот, как его, объединитель. Давай перейдем на нормальный язык?
– Ишь, какие мы, – начал было Мурчавес, но осекся и продолжил царственно: – Договорились. Мурчавес услышал тебя. Продолжай.
– Большое, это самое, спасибо. Имею вопрос.
– Что я хочу за это получить?