— Тогда вы одевайтесь, а я за дверью подожду. Это ваша сумка? Ничего не забыли? Примета плохая — оставить что-то в больнице.
Я молча пялюсь на него, не в силах произнести ни слова. Наша первая встреча происходила при таких обстоятельствах, что мне и вспоминать не хочется, да и поругались мы с ним тогда здорово.
Он подхватывает мою сумку и выходит.
— Ну, чего застыла? Давай, Оля, одевайся — и домой, — Матрона Ивановна достает из пакета вещи, аккуратно раскладывает на кровати. — Ишь, материя какая — и не измялась почти. Сейчас наденешь, и совсем расправится. Платье-то красивое, и кофточка хоть куда.
Платье это я вижу впервые, как и кофточку. Они совсем не в моем стиле, зато очевидно, что моего нынешнего размера. Судя по всему, притащив шмотки из магазина, близнецы их постирали — все-таки не зря я их приучала к порядку. И колготки моего оттенка, самые светлые. Белье вышитое, кружевное, тоже новое… А вот туфли — мои, удобные, с бантиком. Обувь и белье — единственная вольность, которую я себе позволяла в одежде. Белье, кроме меня, все равно никто не видит, а потому можно покупать все, что нравится, а туфли у меня все на низком ходу, зато в бантиках и цветочках. Это мой ответ Чемберлену — Его Величеству Дресс-коду, будь он неладен.
Я снимаю халат и надеваю платье из струящейся ткани — на черном фоне букетики цветов. И кофточка в тон этим букетикам. Ну, колготки и туфли — вообще без проблем.
— Подкрасилась бы. А то ведь с лица на смерть похожа.
— Да ладно, Матрона Ивановна, тут ехать всего ничего, обойдусь.
— Халат-то в пакет упакуй, и тапки тоже.
Я запихиваю в пакет халат и тапки и оборачиваюсь к санитарке. Отчего-то я привязалась к этой странной старушке, вот и сама не знаю, отчего.
— Ну, надолго я с тобой не прощаюсь, скоро в гости пожалуешь, — она крестит меня и подталкивает к двери. — Идем, пора домой, Валерик заждался.
Мы выходим из палаты, на тумбочке и окне сиротливо желтеют цветы. Очень я отчего-то люблю желтые цветы, хоть розы, хоть тюльпаны, хоть ирисы — да любые. Вот только нарциссов не люблю в букетах. На грядке — сколько угодно, а срезанные поставить — почему-то нет.
Он ждет в коридоре, всем своим видом показывая, что ситуация самая что ни на есть рядовая. Только ни хрена она не рядовая, и мы оба это знаем.
— Ну что ж, дети, идите! — Матрона Ивановна смотрит на нас весело и иронично. — Не убейте только друг друга, характеры-то у обоих — ух! Жду в гости.
Она уходит в отделение, а новый мой знакомец берет у меня из рук пакет с халатом и кивает:
— Я там машину припарковал недалеко. Поедем, что ли.
Я молча иду за ним. Не знаю, как на него реагировать. С одной стороны, он был с моими детьми, когда им был нужен кто-то рядом — кто-то взрослый. С другой стороны, в моем доме после смерти Клима отродясь не ночевали мужчины, даже в качестве диванного постояльца, и то, что все это решили помимо меня, мне, конечно, не очень нравится. Ладно, три дня, а потом он уедет, и будем жить, как жили. Так и быть, ведь он заботился о моих детях.
— Я понимаю, что ситуация тебя напрягает.
Ага, он вспомнил, что тогда, ругаясь, мы перешли на «ты».
— Да не то чтоб напрягает, но, безусловно, для меня это нетипично.
— Я знаю. Послушай, так вышло, что…
— Мне дети все объяснили. Не парься попусту, не о чем толковать — я рада, что ты был с моими детьми, что они не остались одни, голодные…
— Без шапочек и курток…
Это он пытается шутить, но мне такие шутки никак — потому что близнецы когда-то замучили меня своими болезнями: и ветрянка, и корь, и скарлатина, и просто вирусы, которые они хором цепляли в детском саду и школе, и простывали постоянно! Пока немного переросли и годам к шестнадцати перестали болеть каждый месяц. Зато год назад переболели ангиной, оба сразу, и ангина оказалась тяжелейшая! То-то мне счастья было бы, знай я, что они заболели, а я как на грех сама в больнице и лечить их некому!
— У тебя дети есть?
— Нет.
— Тогда шутки насчет шапочек и курток в сторону. Я знаю, что делаю, когда велю им не бегать голыми по холоду и правильно питаться, я их мать, и мне виднее, что им нужно.
— Они взрослые уже.
— Да, чтобы ковыряться в компах и трахать девок — безусловно. А вот позаботиться о себе они в принципе не в состоянии. Лет до четырех, собираясь на прогулку зимой, они доказывали мне, что куртки, шапки и теплые штаны надевать не надо, на улице же солнце! Они по такому примерно принципу и сейчас одеваются, а потом мерзнут, простывают и болеют. Можно подумать, это один раз было, а ведь даже не двадцать один — а постоянно. И пока они не научатся сами о себе заботиться, я отказываюсь считать их взрослыми.
— Ну, доля правды в этом есть. Во время пребывания в твоей квартире я отметил их полнейшую бытовую беспомощность, которую по мере сил постарался ликвидировать, хотя бы в части питания.
— Да, они говорили. Спасибо. У нас с ними последние несколько лет была какая-то затяжная война, так что все мои попытки как-то приучить их организовывать собственный быт встречались враждебно.
— Ну, это я заметил тогда. Впрочем, они за это время повзрослели и кое-что поняли.
Мы поднимаемся в квартиру, и я останавливаюсь в прихожей. Это моя квартира, но что-то неуловимо изменилось. Запах, тишина… не знаю.
— Мы тут организовали генеральную уборку, да и комнату свою они привели наконец в порядок. В общем, как-то так. Там суп есть, идем поедим.
— Переоденусь только.
Мне надо как-то свыкнуться с мыслью, что меня в моем же доме зовут обедать — причем совершенно незнакомый мужик, который, однако, как-то смог сладить с близнецами настолько, что они, по его словам, прибрались в своем логове.
Я переодеваюсь в халат и иду мыть руки, попутно заглянув в комнату близнецов. Они не просто прибрались — они покрасили стены в нежно-салатовый цвет, развесили репродукции картин, а все «железо» убрали в невесть откуда взявшийся шкаф.
— Купили лист ДСП и соорудили с ними шкаф для их деталей и прочего, как раз такой, как им удобно.
— У меня просто нет слов — я в ауте!
— Отлично. Тогда идем обедать, суп стынет.
Овощной суп с куриными клецками выше всяких похвал. Надо же, сам приготовил…
— Это ребята утром тебе сварили.
Все, он меня этим доконал.
— Ешь, чего ты. Они старались, и получилось неплохо.
— Очень хорошо получилось! Надо же…
— Просто некоторые вещи парням должен объяснять мужчина, вот и все.
Я знаю. Я всегда знала, что придет момент, когда моим детям станет нужен рядом отец, а его не будет. Но с этим я ничего не могла поделать.
— Я знаю. Но их отец погиб, а приводить в дом чужого мужика я не рискнула. Да и не хотела.
— Они говорили мне.
Что они еще тебе говорили? Чему ты тут учил моих детей, пока я на больничной койке валялась?
— Я печенья купил, чай будешь?
— Ага.
Мне надо как-то привести в порядок свои мысли и впечатления.
— Вот вернусь через три месяца и повезу вас всех на дачу к себе. Шашлыков нажарим, отдохнем. У ребят каникулы еще будут, ты немного поправишься, и рванем. Там лес, речка, красота невероятная! Тебе сахар класть?
— Да, две ложки.
Похоже, он собирается вернуться сюда. Блин, да что же это такое! Отчего моя жизнь полетела к чертям, а вместо нее образовался какой-то театр абсурда? Мы молча пьем чай с печеньем, и я не знаю, как мне себя вести и что говорить.
— Ты отдыхай, я тут по хозяйству сам подсуечусь. Вечером Семеныч грозился заглянуть.
— Да, он говорил, что придет тебя навестить.
— Послушай, я знаю, что ситуация какая-то неловкая, но…
— Забей. Так уж вышло, что теперь толковать. Пойду прилягу, а то и правда что-то я устала.
Дорога домой и подъем на этаж вымотали меня, а впечатления и вовсе доконали. Мне надо побыть одной и все обдумать, а потому я занырну в душ, а потом влезу под плед и подумаю над ситуацией.
Но подумать у меня не получилось, потому что только я укуталась в свой плед, как тут же уснула — так, как не спала в больнице, глубоко, без сновидений.
— …новые проблемы. Валера, это самое странное решение из всех, что я мог бы предположить!
— Да ладно, Семеныч, ты-то хоть не шпыняй меня. Я ведь приехал и думал у Сереги пожить, а он говорит: нет, братан, у меня баба новая, у нас все только начинается, давай к кому-то из друзей.
— С Лизкой квартиру когда делить станешь?
— Да никогда. Пусть живет, я себе куплю еще. Вот съезжу в Мексику, меня из Колумбийского университета ребята приглашают, они там нашли интересный слой, похоже, как раз по моей теме, и там я за три-то месяца как раз наскребу на новую берлогу. Ну, на большую часть уж точно, может, кредит возьму. За новую книгу мне заплатят скоро, так что не пропаду, пусть живет, не стану я с ней ничего делить, унизительно это мне.
— У папаши денег брать не хочешь.
— Нет, не хочу. И видеть его не хочу.
— Ну, это как раз понятно. Что там детишки, зови, будем ужинать, все готово. Лариса, порежь пока колбаску — тоненько, как ты умеешь, а то Валерка сейчас ломтями нарубит. Пойду принцессу разбужу. Кстати, характер у дамы, прямо скажем, не сахар.
— С сахаром вместо характера двух таких пацанов не поднять.
— И то верно. Давай доставай салат, картошка готова.
Я зажигаю ночник и сажусь на кровати. Мне до сих пор непривычно, что ничего больше не болит и я могу ходить, сидеть, что-то делать, не испытывая боли и не глуша себя препаратами.
— Оль, ты проснулась?
Семеныч заходит в комнату, и мне странно видеть его без его вечной зеленой пижамы. Сейчас он одет в джинсы и рубашку, то есть в штатское. И то, что он сейчас у меня в квартире, тоже очень странно.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо. Поспала отлично, теперь сижу и прислушиваюсь: болит — не болит? И таки не болит!
— Боль — очень страшная вещь, но и необходимая. Она придумана природой как сигнал о том, что в организме случилась поломка. Но люди сегодня покупают таблетки, глушат боль и загоняют ее на дно, тем самым усугубляя проблему, потому что болезнь от этого никуда не девается. И, разрушая организм, она разрушает и психику — вкупе с препаратами. Вот ты полгода вводила себе конские дозы обезболивающих и обрекла себя на депрессию и суицид. Это боль и препараты, а не твоя жизнь, и уж совсем не твое трезвое решение, чтоб ты понимала. Боль и препараты руководили тобой, рулили твоей жизнью, принимали за тебя решения, а ты и не заметила. Никогда больше так не делай!