Сотовый звонит долго и неприятно, но я не беру трубу — это Семеныч зачем-то наяривает, и я подозреваю, зачем. У Лариски язык как помело. Вот не терплю я этих добрых самаритян, которые отчего-то лучше меня знают, как мне жить на свете.
— Я знал, что ты сюда побежишь.
Семеныч возник передо мной, как статуя Командора.
— Идем-ка потолкуем.
— Не о чем.
— Оль, ты что это удумала?
— Семеныч! Вот ей-богу, я тебя уважаю как человека и пароход, я обязана тебе за Матвея по гроб жизни. Но если ты сейчас станешь читать мне мораль или указывать, что следует сделать, я тебя пошлю, не посмотрю ни на что и пошлю! Не доводи меня до этого, мне бы очень не хотелось так поступать.
— Я не буду тебе указывать. Я прошу пять минут твоего времени, а дальше поступай как знаешь. Мое отношение к тебе не изменится, я всегда считал, что решение насчет рожать или не рожать должна принимать женщина.
— Тогда и толковать не о чем.
— Есть о чем. Просто послушай меня. Пять минут, засекай время.
— ОК, время пошло. Говори.
Он вздыхает и смотрит на меня, как на запущенный случай язвы желудка.
— Я просто констатирую факт. Тебе сорок лет, ты молодая, здоровая, образованная, обеспеченная тетка. Почему тебе не оставить этих детей?
— Потому что они мне не нужны.
— А Матвей и Денис нужны?
— Конечно. Это же мои дети. Я родила их от мужчины, которого любила и люблю по сей день, они — его живое продолжение и самое главное, что есть в моей жизни. И жизнь эта уже устаканилась, я живу ее так, как считаю нужным. И в ней нет места еще двоим детям, а у меня нет ни сил, ни желания снова начинать возню с младенцами. Мне придется работу оставить, ты это понимаешь? И у этих детей не будет отца.
— Глупости. Это же Валеркины дети, так неужели ты думаешь, что он…
— Семеныч, мне его благородные порывы на хрен не нужны, ясно? Как и эти дети. Так что забудь о своей высокой миссии спасать заблудшие души, я взрослая тетка, я знаю, что делаю.
— Стало быть то, что Валерка тебя любит, для тебя не аргумент?
— Для меня вообще ничто сейчас не аргумент, девять недель уже, шутка ли?
— Да, сердца уже бьются. Лариса тоже беременная у меня, кстати.
— Лариска?! А мне не сказала…
— Не успела. Ладно, Оль, это твое решение. Просто подумай вот о чем: там, внутри, твои дети. У них уже сердца бьются. Они такие же, как Матвей и Денис.
— Все, Семеныч, время истекло. Ты попробовал, твоя совесть чиста.
Я поднимаюсь и иду по коридору, а он остается. Уж эти мне хорошие люди с их однозначной положительной моралью! Они думают, что знают все лучше меня, но только я сама могу решать, что мне делать со своей жизнью.
— Сорок лет… Что ж вы, женщина, так неосторожно, и такой срок большой, да еще многоплодная…
Хмурая врачиха заполняет карточку, выписывает направления на анализы.
— У меня старшим уже двадцать один год. Думала, уже все.
— Есть женщины, рожающие близнецов. Вот направление. Сдайте анализы и не затягивайте с этим, срок уже большой.
Я выхожу из кабинета и еду на работу. Конечно, я все правильно решила. Зачем мне все это? И что скажет Марконов? Впрочем, а что ему говорить? Он развлекается с веселыми, молодыми, беспроблемными тетками. Конечно, я ему ничего не скажу. Он не поймет. Он ничего не поймет из моей нынешней жизни, ему это не надо, в его мире этому всему нет места.
Скоро приедут домой мои дети, им осталось доучиться совсем немного, и я их пристрою к Мише — попрошу, он возьмет. Или Марконова попрошу, парни у меня умные, способные, обузой не будут. А там женятся, внуки пойдут…
Я наливаю себе томатного сока и думаю о том, что в жизни случаются и похуже неприятности, чем нежелательная беременность. По крайней мере, меня никто не собирается убить.
Сотовый звонит, номер незнакомый.
— Привет, рыбка моя.
— Привет, Пупсик.
— Узнала, приятно. Как жизнь, что с голосом? Что не так?
— А ты чего звонишь-то, что-то случилось?
— Да я просто так звоню, по-дружески. Что произошло?
Пожалуй, Пупсик — последний человек, которому я хотела бы рассказать, что произошло. Но он начисто лишен всех обывательских предрассудков и поймет меня правильно, потому что сидеть и молча себя накручивать я больше не могу.
— Ну, что я тебе скажу… — он умолкает на полуслове.
— Ну, скажи уж хоть что-нибудь.
— Тебе не понравится. Но это мое мнение, ты не обязана к нему прислушиваться, я просто скажу, что думаю, а ты не обижайся, ладно?
— Ладно, говори.
— Я думаю, что ты должна оставить этих детей, дать им шанс.
— Но…
— Нет, ты послушай меня. У тебя получается рожать хороших людей, а значит, нужно дать шанс и этим. Нищей ты не будешь, у тебя ремесло в руках есть. Ты любишь его?
— Кого?
— Мужика этого, который отец?
— Он хороший и очень мне нравится… Но я не могу сказать, что люблю его. Я любила своего мужа, но…
— Но его нет, а есть этот парень. Ну, даже если ты ему не скажешь, даже если не будешь с ним. Я считаю, что этим детям надо дать шанс.
— Ты не…
— Я все понимаю. И сомнения твои понимаю отлично. Сложно быть женщиной, а уж такой, как ты, — и подавно. Но ты справишься. Оставь их.
— Я не…
— Я предупреждал, что тебе не понравится. Ладно, Оль, я тебя грузить не буду. Ты сама должна все решить, и, что бы ты ни решила, — это должно быть твое собственное решение, а не навязанное извне. Пока, рыбка моя, позвоню через пару недель.
Я сижу и думаю о том, что где-то там, у меня внутри, замерли в ужасе два комка клеток. Вот черт подери! Поеду домой, что ли…
— Пей чай-то, Оля.
Матрона Ивановна гладит меня по голове и подвигает ко мне блюдо с пирогом. Пирог с капустой, соленый, и я с удовольствием отрезаю кусок.
— Значит, решила оставить?
— Да, решила. Как представила — сидят они там, прижавшись друг к другу, как птенцы перед грозой, и ждут, когда их… В общем, не буду я этого делать, пусть будут. Вырастила двоих — выращу еще двоих, труднее было, сейчас-то хоть на ногах прочно стою.
— Ну, вот и верно ты решила. Ешь пирог-то, ешь. Все будет хорошо, Оленька, вот посмотришь.
— Да как-то будет, что ж.
— Когда ребятки твои возвращаются?
— Послезавтра. Соскучилась — сил нет. Правда, новости у меня для них очень странные.
— Глупая ты девка! Они рады будут.
— Может, будут, а может, и нет. Да и стыдно, Матрона Ивановна, в моем возрасте…
— С мужиком спать, значит, не стыдно, а дети — стыдно? Глупостей не говори, уж у тебя-то не должно быть подобных мыслей.
Мы сидим на веранде, лето догорает в клумбах с астрами и цинниями. Они родятся в марте, я думаю. Ничего, как-то будет. Найму няню, и не одну, так что все это решаемо.
— Валерке скажешь?
— Нет. Мое дело. Он уехал, не выдержал того, что оказалось моей жизнью. Слишком много всего жестокого, а он человек мирный. Ему нужна женщина его круга, а я что…
— Ну-ну. Поглядишь.
— Да не на что глядеть. Ведь если скажут ему Семеныч с Лариской, ну, приедет он в благородство поиграть. А мне не нужно его благородство. Мне не шестнадцать лет, чтоб по залету замуж выходить, я сама все решаю.
— А то как же. Конечно, сама. Мальчишки вернутся, приходите все вместе в гости.
— Конечно, придем в гости, покажемся. Матвей уже совсем такой, как и был, худой только.
— Ничего, были бы кости, а мясо нарастет.
Как-то так получилось, что в моей жизни плотно обосновалась целая толпа самых разных людей: и Лариска с Семенычем, и Матрона Ивановна, и Пупсик, и Миша Семеновых. И Марконов стал другим — раздражительным и часто мрачным, что-то там не клеится у него с его «смешными». Но он мой друг, и я, конечно, на его стороне, несмотря на то, что он немного струсил — но у друзей бывают недостатки, у меня они тоже есть, он с ними мирится, а я мирюсь с его. Любовь, наверное, прошла, но осталась симпатия, нежность и желание защитить его, бестолкового, ломающего остатки собственной жизни связями со всеми этими девками, которые не понимают, какой он, по сути, классный и добрый — Марконов.
Теперь моя жизнь снова изменится. Снова родятся дети. Это легко звучит, но то, что за этим последует, меня пугает. Как к этому отнесутся близнецы? Что я скажу Марконову? Он не поймет… Вот Лариска с Семенычем будут рады, конечно, и Пупсик. Пожалуй, что опасные связи преследуют меня всю мою жизнь. Черт, устала-то я как сегодня… Это все нервы. Очень трудно было принять решение.
Квартира встретила меня звуком работающего душа. Только у одного человека мог оказаться ключ.
— Привет. Извини, что не позвонил.
Он загорел, волосы выцвели, похудевшее тело обросло рельефными мускулами, вокруг глаз добавилось морщин.
— Привет. Если ты голодный, то жрать нечего.
— Кто бы сомневался. Ничего, что-нибудь придумаем.
Он идет в гостиную, я слышу, как он достал одежду, чем-то шуршит. Быстро же они с ним созвонились! Но мне его благородства не надо.
— Оль.
— Что?
Он смотрит на меня с такой тоской, и я не понимаю ее причины.
— Я хотел поговорить с тобой.
— Говори.
Он знакомым движением ерошит волосы — он вообще какой-то привычный и знакомый. И я, похоже, рада его видеть. Но это ничего не меняет.
— Я уехал тогда… Мне казалось, что ты меня презираешь.
Я уставилась на него во все глаза. Чего угодно я ожидала, только не этого.
— Презираю?!
— Ну, этот человек вот так просто вошел сюда, наставил на меня оружие, и я молча ждал тебя, и он тоже — несколько часов вот так. А ты пришла и все решила. И я подумал, что тебе нужен кто-то… Кто-то такой, как твой бывший муж. А я что… Я всегда считал себя вполне мужиком, а тут оказалось, что…
— Что ты не бандит и не убийца? Это не изъян.
— Не знаю… Но прошло два месяца, я боялся звонить тебе, не хотел лишний раз тебе напоминать о себе, пока не понял в какой-то момент — нет мне без тебя жизни, и работа не в радость. А потому — вот…