— Понимать-то понимаю, а как же все-таки со школой? Работать после института будешь?
— Я в аспирантуру поступлю, ученым буду! Ну, что ты в самом деле пристала? Может, и в школу пойду. А скорее всего — буду плавать. С мореходкой у меня ничего не вышло, ты знаешь, нога проклятая подвела. Буду матросом, может, в загранку пошлют. Интересно! Обезьяну тебе привезу или пингвина.
— Крокодила лучше привези, в ванной держать будем.
— Я понимаю, конечно. Смешки смешками, а если по делу говорить, то черт его знает. Подзадержался я как-то, Тимофей к восемнадцати годам уже все точно для себя определил, готовый, как говорится, был человек. А я нет. Я только главное знаю — хочу хорошо прожить. Вот ты посмотри на отца — что у него? Биография, что ли, какая богатая? Нет у него никакой биографии. А прожил он хорошо.
— Он еще не прожил, — сказала Лена.
— Ну, я не в том смысле.
«Вот черт! — подумал Жернаков. — Конечно, окна темные, Женька решил, что меня дома нет. Стыдно вроде бы на старости лет подслушивать. А как теперь выйдешь! Только бы целоваться не вздумали».
Но до поцелуев, кажется, еще не доходило. Жернаков даже подумал, что в свое время, когда он с девушками наедине оставался, по-другому себя вел. По крайней мере, разговоров умных не затевал, старался что-нибудь посмешнее да полегче.
И тут Женя словно бы уловил мысли отца, потому что, пропустив часть разговора, Жернаков услышал громкий смех.
— Честное слово! — смеясь, рассказывал Женя. — Он ведь такой! Проехал столько тысяч километров один на машине, можно сказать, героический рейс совершил, а тут — мост! Понимаешь? Речка курице по колено, и мост соответствующий, телега едва протиснется. Ну, что делать? Народу из ближайшей деревни собралось уйма, а у отца на радиаторе вымпел автопробега, марку держать надо. Люди смеются: «Это тебе не по асфальтам раскатывать!» Вот тут, понимаешь, и заговорило в нем. Вылез он, взял сантиметр, вымерил точно расстояние между перилами — тютелька в тютельку по габаритам! Два сантиметра в запасе оставалось, представляешь?
— Ух ты! — сказала Лена. — Это вот столько, да?
— Ага… Так вот, сел он за руль и давай. Тихим ходом, как по линейке, как по шнурку все равно — и проехал! Сантиметр слева и сантиметр справа — хоть кронциркулем проверяй. И ни разу не черкнул, а уж люди прямо рядом стояли, облепили, можно сказать, все ждали — вот обдерется, тогда будет знать!
Потом отец рассказывал, они его качать стали. Я это тебе к чему рассказал? Завидую ему иногда. Каждое дело он делать умеет, как будто от этого дела жизнь зависит. Вот так. Или еще — я тебе не рассказывал, как они с Бадьяновым соревновались? Тут целая история. Не говорил?
— Нет, не говорил.
— Ну, потом как-нибудь. Хочешь, я чаю поставлю?
— Да ну его… Может, я пойду, а?
— Не надо.
— Твои скоро придут?
— Мать в ночь работает, а отец должен. Ты что, боишься?
— Нет, почему… Просто так спрашиваю.
Они замолчали. Жернаков стоял посреди комнаты и думал, что теперь самое время как-нибудь тихо выйти в коридор и загреметь там, будто только пришел. Но не успел.
— Лена, — сказал Женя как-то очень уж решительно. — Выходи за меня замуж.
— Да ты что, Женька? Ты рехнулся, да?
— Рехнулся?
— Ну да… Что ты такое говоришь?
— Прости. Я думал, что ты меня любишь.
— Женька милый! Ну, разве не видишь. Люблю я тебя, еще как люблю. Зачем ты так?
— Тогда почему я рехнулся?
— Потому…
— Не понимаю. Ведь ты меня любишь?
— Да… Очень люблю!
— Так почему же?!
— Рано… Неужели не понимаешь?
— Вон оно что. Это ты у кого наслушалась? У подруг своих? Или это ты в кино видела, в книгах разных читала? Хомут на шею, рубахи мужу стирать, цепью к дому прикована. Так, да? Или еще хуже: какой ты, к черту, муж, если еще не устроен, положения не имеешь. Ну, как знаешь! Может, ты по-другому как-нибудь нашу любовь представляешь, так поделись, просвети меня, неуча!
«Однако, — сказал себе Жернаков. — Ничего… И этот, смотрю, не пропадет».
Тут за стеной снова сделалось тихо, а минуту спустя Жернаков услышал, что Лена плачет. «Вот болван! — разозлился он на сына. — Чешет, как строгает все равно, она же девчонка, в куклы еще вчера играла…»
Он даже забыл, что и Жене-то девятнадцатый год всего; сейчас ему казалось, что он — совсем взрослый и самостоятельный, а она…
Ох, беда! Он прямо теряется, когда женщины плачут, совсем не может этого видеть, и тут, надо сказать, Настя этим вволю попользовалась.
Что там у них произошло за эти минуты молчания, можно было только догадываться, потому что Лена, все еще шмыгая носом, сказала:
— А где мы жить будем?
— Пока у нас поживем, а там как все. У нас тебе разве плохо будет? Стены смотри какие, еще давней постройки, можно хоть целый день ругаться, никто не услышит.
— Ох, Женька! Женька ты, Женька… Дурной ты! А как твои родители на это посмотрят?
— Очень просто. Я их поставлю в известность.
— Вот видишь. А я свою маму не могу просто в известность поставить. Она сама в церкви венчалась, у них сватов засылали, еще что-то делали. Она говорит, что жениться по-людски надо. Как вот нам с ней быть, ты подумай.
— Ну, я не знаю. Посоветуйся с ней. Скажи, что собираешься… Да что, в самом-то деле она, что ли, замуж выходит? Вот проблема!
— Жень!
— Ну!
— А чего ты ни разу сегодня не сказал, что любишь меня?
— Я тебе сто раз говорил. Вот ты и разбаловалась. Слушай, это ведь чепуха, что рано. Кто тут может сроки устанавливать? Зато ты смотри, вот у Трофимова, нашего инженера в порту, сын мне ровесник, а самому лет сорок, не больше. Они как друзья, я даже не верил сперва. Здорово ведь? Вот и получится — ты еще совсем молодая будешь, а сын у тебя или дочь…
Тут он что-то забормотал, потому что Лена, должно быть, закрыла ему рот ладонью. Жернаков осторожно приоткрыл дверь, на цыпочках, справедливо полагая, что сейчас они ко всему глухи, вышел в коридор, так же тихо открыл замок и громко хлопнул дверью.
— Привет! — сказал он, зажигая в прихожей свет. — Кто дома? Э, да у тебя гости! Что же всухую сидите? Чайку бы догадался поставить.
— Мы сейчас, — сказал Женя. — Мы пойдем немного погуляем.
— Гуляйте… Слушай-ка, что я хотел у тебя спросить. Это правда, что Петров глиссер получил?
— Чепуха. Он не дурак, знает, что брать. Он катер разъездной взял, дизель в полтораста сил, рычит на всю бухту.
— Сколько дает?
— Трудно сказать. Но хорошо идет. Пожалуй, и тебя обставит.
— Беда, Женька. А что делать?
— На крылья надо переходить, отец. На подводные крылья. Вот я вернусь, мы с тобой и обсудим.
Они ушли, а в комнате остался уже знакомый ему запах сирени.
«Гуляют, черти, — думал Жернаков, ворочаясь с боку на бок. — Гуляют, горя им мало. Похоже, Женька всерьез взялся, должен сдать. Все правильно, по уму. Значит, прибавится у нас семейство. Только бы Настя не взвилась, может и так обернуться. Ну, тут, похоже, характер на характер».
Ему не спалось. Женька сегодня интересно так представил, как он между перил на машине протиснулся. Артист, честное слово! И про Бадьянова вспомнил, смотри-ка ты. Знает. Иван Иванович, правда, постарел, семьдесят скоро, а все колупается потихоньку, инвентарем на базе отдыха заведует.
Тогда, помнится, их бригады только что образовались: у Жернакова ребята больше молодые, хоть и хваткие, у Бадьянова — народ степенный, со стажем. Силы вроде были равные, но если по-спортивному говорить, то у Жернакова спринтеры, а у Бадьянова бегуны на длинные дистанции. Дыхания больше, и мускулы крепче.
Вот на этом дыхании они и вырывались вперед. Не очень сильно, но обходили бригаду Жернакова по всем статьям. В то время еще только начиналось в области движение за коммунистический труд, их бригады были первыми, которым это звание присвоили, и, понятное дело, за соревнованием следили внимательно.
У Жернакова в бригаде, как на грех, хорошего слесаря не было. Коля Рыбалко, зеленый еще, выше головы прыгал, а что толку, если руки металл не чувствуют. От этого, можно сказать, все и происходило. Ребята нервничали, и сам Жернаков ходил мрачный, только что тут сделаешь? Со временем Рыбалко отличным мастером будет, а пока каждый день хоть на полпроцента, а меньше показатели, чем у бадьяновской бригады.
Так проходили дни за днями, до конца года оставалось месяца полтора, и тут Жернаков заметил, что Рыбалко работать стал смелее, чище, что появилось у него нечто пусть еще не от мастера, но от квалифицированного подмастерья. Он это заметил еще и потому, что показатели бригад выравнялись. К декабрю они уже бок о бок шли.
Как-то случайно зашел он вечером в цех, уже после, смены, и еще издали услышал в том углу, где работал Рыбалко, повизгивание ножовки. В цехе было полутемно, а над верстаком Николая горела лампочка, и Жернаков разглядел около Рыбалко Бориса Лахмана, лучшего на всем заводе слесаря из бригады Бадьянова. О нем рассказывали чудеса, но и без этих рассказов Жернаков знал, что Борис может точить бритвы на слух, а на одном миллиметре надфиля ухитряется делать по тридцать две насечки. Это уже недалеко от того, чтобы блоху подковать.
«Ну, дела!» — удивился Жернаков, еще ничего не понимая, однако на всякий случай стороной подошел к верстаку, так, чтобы посмотреть, а на глаза не попасться.
То, что он увидел, его сперва огорошило. Лахман учил Рыбалко! Учил его, можно сказать, на свою голову, и, судя по всему, они тут вечеряют не первый раз, дело солидно поставлено, как в лучшей школе повышения квалификации!
— Ладно, — сказал себе Жернаков. — Поглядим.
На следующий день он получал заказ на неделю. Получить хороший заказ, чтобы и выгодно было и нехлопотно, чтобы показатели на доске писать только трехзначные, а ребятам в конце месяца как следует закрыть наряды, — такой заказ получить тоже надо уметь. Некоторые умели. Да и сам Жернаков, Честно говоря, не сильно обижался, когда старый его приятель мастер Сомов давал ему хорошую работу чаще, чем по справедливой очередности следовало. Вот и теперь тоже Сомов, пользуясь тем, что Жернаков первый, протянул «синьку», дал ему не заказ, а голубую, как говорится, мечту каждого токаря. Минимум стружки, максимум зарплаты, брак практически исключен. Только трудись.