Я осмотрел полки и пустые столы. И боролся с недобрым предчувствием. За спиной спорили, повышая голос:
– Где припасы?
– Все перед вами. Все что есть!
Заплакал какой-то ребенок. Я вернулся с пустыми руками.
– Ничего, как всегда, – пожал я плечами.
«Обирать тощих крестьян – это твоя добрая слава?» – Пока я пытался найти ответы на голодную голову, обстановка накалилась.
В холле завязалась короткая потасовка. Люди с оружием, как всегда, побеждали безоружных: глава села прислонился к стене, потирая ушибленную щеку. Но на этом дело не кончилось. В руках солдата заныл ребенок лет пяти.
– Сейчас освежим вашу память-то, да, – гаркнул солдат Митыги и замахнулся.
Плохие предчувствия в Воснии всегда оказывались пророческими. Шлеп! Ребенок упал на доски и страшно завыл. Его тут же поставили на ноги. И замахнулись еще раз.
Я заметил, что ребенок и так битый – старые синяки покрывали половину тела. Часть из них была мне знакома на личном опыте – следы от ударов сапогом.
– Их уже били с неделю назад, – заметил я. – Что нового они скажут, если все отдали?..
Рута под крышей не было, и потому меня никто не остановил. Впрочем, ребят Митыги никакие слова тоже не останавливали.
– Где добро? – прорычал увалень Митыги.
Удар. Вой. Шлепок.
– Где?
– Сказано же, увезли, – отвечала худая женщина, с усталостью глядя на побои. Похоже, картина ей была привычна. – Хоть все здесь переверните – нового не вырастет…
Гвон упрашивал, будто это его колотили в стенах родного дома:
– Дайте же мне хоть что-нибудь, ну? Куды свезли ваши припасы? Кто?
– Сейчас все припомнят. Все полезненькое, – весело сказал солдат Митыги, перекрикивая воющего мальчишку.
Удар, шлепок. Вой. Глава села сложил руки на груди и ссутулился.
– Бумаги-то были при них? Эмблемки на щитах, плащи с вышивкой? – Гвон снова вытер уголки рта, умудрившись незаметно приложиться к выпивке.
Женщина с той же усталостью помотала головой:
– Плащи как плащи. Без флагов явилися.
– А бумаги?..
– Говорю же, читать не научен, – вклинился глава. – На словах – от господина Бато, так и назвались…
Гвон замотал головой и добавил:
– Ну дак внешне, внешне-то! Каковы на вид?
– Точь-в-точь вы!
Сзади кто-то пробормотал:
– …только рожи добрее.
Шлепок, удар. Тихий скулеж. Всхлипывания.
Я потерял нить разговора. Еще раз оглядел чужой дом. Это такие-то дома можно найти в Воснии, чтобы всякий смельчак при дубине пачкал твой порог и брал, что ему вздумается?..
Что я, черт дери, здесь вообще делаю?
Я отошел в сторону, проскользнул на улицу к охране повозки. Облокотился на борт, чувствуя тупую усталость и голод. Рядом на корточках сидел Амил и разминал кисти тонких рук, будто важнее дела в жизни и не найти.
– Слушай, Амил, – я посмотрел на разграбленные дома. – Скажи, зачем ты пришел под флаг?
Кажется, глаза эританца увлажнились.
– Думаете, мне здесь не место? – всхлипнул он и поднялся.
«Похоже, здесь место только отъявленным мерзавцам», – чуть не ляпнул я, но вовремя примолк. За спиной послышались тихие шаги.
– Наконец-то дотумкал! – вклинилась Руш и снова что-то гоняла языком под губой.
– Нет, – я отвернулся от оторвы, – я правда хочу знать. Нам ведь всем не платят жалования, так?
Руш не собиралась умолкать:
– Всем, кроме капрала.
– Я, э-э, – помялся Амил, – в нашем хлеву крыша обвалилась, и отца моего…
Нет, все-таки парень точно расплачется. Я уточнил:
– Так что же, у тебя и дом есть? И с семьей все ладится?
Амил поджал губы, кивнул.
– Только без папы мы… я… зима же.
– И ты вызвался под флаг, – мой голос точно выдал изумление, – без жалования?..
– Я думал, – Амил отвернулся, будто мы еще не заметили его слез, – что здесь уж точно как-то что-то да сложится…
Я скривился. Удивительно, как мы похожи.
– Мы сами себе платим, неженка. Война – щедрая сука, – снова вклинилась Руш. – Если знать, где брать.
Я покосился на нищие дома селян. Затем – на пустые загоны для скота и мертвенно-молчаливый хлев. Справедливо заключил:
– Явно не здесь.
– Скоро поживимся. Вот увидишь, дохляк. И ты вытри сопли, – она с силой хлопнула по плечу Амила, – сама по себе и канарейка в суп не упадет. Придется поработать.
Из дома снова послышались звуки побоев. Я тяжело вздохнул. Вот и все мои почести – право резать подростков в лесах и бить детей ради мешка зерна.
А ребята Митыги так и носились среди домов, выламывая, расшатывая и переворачивая все, до чего могли дотянуться. Воснийцы обирали своих крестьян догола, а потом приходили вновь – содрать кожу. Затем охали и дивились, отчего поставки зерна мельчают. Край алчных дураков.
«Ничего хорошего не родится из спешки», – говорил Саманья на учебе, пока мы фехтовали. Коротка моя память. Убравшись из Стэкхола, я только и делал, что спешил.
Дверь отворилась, из дома выбежала женщина. Споткнулась и упала в грязь, раскинув руки. Я не расслышал, кто ругался больше: селянка или увальни Митыги. Ее втащили обратно за ноги. Дверь так и осталась открытой.
– Не переживешь ты зиму, неженка, – заключила Руш.
Тут-то я и понял, что я здесь делаю, на этом отшибе между землями Долов и Восходов. Живу не по уму.
– Чего лыбишься? – нахмурилась Руш. – Не уловил, че я сказала? Клянусь, ты медленнее, чем дохлый индюк! Повторю по слогам: ты зи-му не пе-ре…
Я не слушал.
Руш, как и любая воснийская хамка, была совершенно не права. Мне стоило больше думать, взвешивать. Завязать, наконец, со спешкой.
Главное – как следует пообедать на привале. Пусть капрал подавится своим серебряком за хлеб. На голодный желудок думалось об одном – как бы его поскорее наполнить.
Тогда я еще не знал, что и в трех следующих деревнях мы будем далеко не первыми гостями за последний месяц.
Я смотрел на остывшую не то похлебку, не то кашу в своей плошке и пытался понять, что же и когда пошло не так. Еще там, в Криге, когда я взялся за корону турнира? В порту Стэкхола, едва я ступил на палубу «Луция»? В долбаном Оксоле или уже здесь, на отшибе, возле воснийских сел? А может, в тот проклятый день, когда я решил, что найду свой дом на материке среди дикарей?
Отряд Гвона трещал так, будто от этого зависела их жизнь.
– Давненько говорили, надыть тут третий Восход ставить, шириться, – объяснялся капрал. – А кого во главу – уж второй год решить не могут.
– Да че там решать, – Руш расхаживала вокруг костра, – самого жирного да постарше, и делов…
– Так и хотели поначалу, – отвечал один из братьев. – Не пошло. Одного в канаве нашли, второй вроде как повесился. Так говорят, но чую я, история-то с гнильцой…
Последний ломоть хлеба я догрыз на завтраке. Похлебка грозно косилась на меня из плошки. Мы оба понимали, что выбора у меня не осталось. Самое мерзкое – первая ложка. Потом привыкаешь.
Зато сегодня мне было кого винить, кроме себя. Вот, выходит, из-за чего мы топчемся в этом нищем краю – чужая алчность и глупость.
– Неужели нельзя договориться? – Я спрашивал впустую. В Воснии опаздывали, лгали, пили. – Для чего вельможам учиться писать, если это все пустая трата…
– Вшегда так было, – заметил Бун. – И не гофори, што у вас иначе!
– Договориться-то не только в Восходах надо, родня, – вздохнул капрал. – Есть проблемка посложнее. Давнишняя…
Я в недоумении оглянулся.
– А вон она, как на ладони. – Гвон с кряхтением приподнялся, привстал на цыпочки и указал на полосу елей.
За хвоей виднелись верхушки четырех башен. За все время, что мы таскались по округе, я их так и не заметил.
– Это?..
– Замок семьи Бато, мать его, не присягнувшего, – выругался Коваль, за ним вторил Амил:
– …замок на гиблом всхолмье.
– Там пока взберешьси, уже к маме захочешь, – заверил всех Гвон. – Распоганое местечко.
Я зачерпнул холодную кашу ложкой. Впрочем, кашей это бы не осмелился назвать даже самый бедный из крестьян. Братья уже управились с пайком и потому сопровождали ругань широкими жестами.
– Выкурить бы его, этого Бато, оттедова, и…
– Долы тоже так думали, полгода топтались, а все без толку. Строили на зависть. Заморская схема, во!
Бун махнул флягой, расплескав содержимое.
– Да што ты знаешь, Васко! За морем одна бестолошь и пески.
Я хмыкнул и добавил:
– И ходим все под себя, пока не помрем.
Шутку не оценили, за костром развязался спор. Все перебивали друг друга. Готовились биться до хрипоты:
– Скажешь, что у нас так не строят? А как же Вершки у Долов? А донжон у Кобыльей пущи, как его…
– …и он три болта проглотил, едва под стеной оказался…
– Дфе сотни замок не фозьмут!
Не нужно было учиться у Саманьи, чтобы понять: разговорами делу не поможешь. К тому же основная проблема Восходов начиналась вовсе не с отряда пьющего капрала. Я сплюнул острый стебель на землю.
Капрал попробовал утихомирить гвалт, но быстро сдался и отошел справить нужду, зачем-то всех об этом уведомив. Я дождался, пока единственный человек с жалованием скроется в лесу. Подсел к другу – Рут тщательно цеплял крупу ложкой – и тихо пожаловался:
– Какая война с таким снабжением? – Я приподнял плошку на уровень глаз. Поморщился: пальцы левой никак не заживали. – Половину часа вылавливаю комья грязи, вторую половину – сплевываю шелуху…
Оторва появилась будто из воздуха и опередила Рута:
– Быстро ты сдулся, дохляк.
Приятель даже не поднимал на меня взгляд – настолько был поглощен делом.
– Я пришел за победой. Своей землей, домом. – Сейчас эти слова казались настолько смешными, что я произнес их с трудом. Казалось, будто я сам пытался себя же и убедить. – Пока меня только обобрали, как в порту. Что дальше? К блохам – вшей? К голоду – обморок?
– Обморожение, – удивительно серьезно ответил Амил и поежился.