Будто назло, подул северный ветер. Зима в Криге у печи и зима в воснийских холмах – не одно и то же, верно?
– Все как вам и желалось, – Рут изобразил льстивого слугу и указал грязной ложкой на серый стяг, – во имя Воснии, – ложка сместилась к горизонту, – во имя второго Восхода…
– Для оруженосца ты больно много выделываешься, – огрызнулся я.
Рут бросил на меня ехидный взгляд и сплюнул шелуху за бревно. Оторва уже уселась по левую руку.
– Че говорить. Дело дрянь, ребята. Это и капралу видно.
– А фсе почему? – вскинулся Бун. – Завезли чушаков, не продохнуть…
– Посевы пожрал какой-то гад, – перебила его Руш.
Один из братьев уточнил:
– Кузнечик, говорю же, кузнечик…
Амил то и дело перехватывал свои тонкие запястья и ерзал на бревне.
– Так коли плохие всходы, чего войну развязывать?
– Когда тут было мирно, скажи-ка…
Бун выплеснул остатки похлебки на землю и добавил:
– Пустое дело тут шпорить. Война – не война. Как господа прикашут, так и будет.
Амил жалобно спросил:
– А мы?
– А мы хуже сраного кузнечика! – огрызнулся Коваль.
Керех выразительно молчал.
Я с тоской поглядел на пустое дно плошки. Мерзость, а все-таки лучше, чем покупать дневной паек за два серебряка.
Жизнерадостность Рута поубавилась, и тем не менее на фоне прочих он все еще сиял.
– Ты не унывай, пока рано. Основная беда начнется, как капралам будет нечем торговать.
На поляне вытоптали всю траву. Я кутался в плащ и смотрел на чужую роскошь. Во всем походе до Волока я лишь мельком видел нашу кавалерию. Теперь стало ясно почему. Всего одиннадцать всадников.
Я мог бы стать двенадцатым.
– Пошел, пошел! – крикнул восниец в полном доспехе и погнал коня.
Солнце двигалось к горизонту. За топотом копыт и звоном кольчуги я не слышал урчания в животе. Кавалеристы принимали копья от прислуги, пришпоривали коней и двигались от одной мишени к другой. Попадали, промахивались, отступали. Изредка ругались, что было почти невозможно разобрать под шлемами.
– Сбил?
– Задел!
Это походило на настоящую достойную работу. Я крепко пожалел, что забросил верховую езду в Криге.
– Подавай, шевелись! – зарычал кавалерист на пятнистом скакуне. Его не смели ослушаться.
Свист, топот, лязг кирасы, удар. Еще один мешок, набитый соломой, упал в грязь.
Глядя на породистых скакунов, я невесело ухмыльнулся: вот уж кто точно питался лучше меня в этом походе. Засмотревшись, я не сразу заметил, что солдаты начали коситься в ответ. Когда в мою сторону отправились два кавалериста, я не стал уходить. Ведь нет никакого преступления в том, чтобы стоять рядом с союзным войском, так?
Всадник на вороном остановил коня прямо передо мной, загородив тренировочное поле.
– Ты из чьих? – приподнял он забрало.
Я выпрямился, как на смотре. Невольно подумал, что это и может быть тот самый сержант Тувир. И что сержанты уж точно не шутят про повешение.
– Лэйн Тахари, из отряда капрала Гвона. – Я посмотрел на свою заляпанную обувь и добавил тише: – Первый мечник Крига.
Сосед на пегой кобыле явно усмехнулся. На его щите нарисовали красный воротник – косая черта: член рода, но не наследник. Бастард. Кому бы из нас стоило потешаться.
– А. А-а! – протянул всадник на вороной. – Слышал, слышал. Капрал тебя так нахваливал, будто денег дали. – Быстро глянул на мою бригантину, ножны, плащ и сапоги. – Что, тоже отец отправил жизни хлебнуть? – Я и ответить не успел. – Нелегко это – быть младшим в семье, – покивал сержант сам себе.
– Полагаю, зависит от семьи, – осторожно сказал я, ничего не уточняя.
– Тоже верно. Так что, капрал снова пьян? Я говорил уже: то была последняя бочка, и ему бы…
– Я по личному делу. – Я покосился на всадника пегой. Тот явно прохлаждался и грел уши. – Хочу знать, есть ли способ попасть в кавалерию.
Повисла неловкая пауза. На заднем фоне уничтожали мешковину и изматывали коней.
– Ты, парень, что, с неба свалился? – снова прыснул бастард.
– Я не из Воснии.
Всадники переглянулись. Я ожидал чего угодно – побоев, издевательств, унижения. Но, похоже, сытые люди куда добрее оборванцев у нашего костра.
– Задачка-то не из простых. – Всадник на вороном отпил из фляги. – Для начала тебе бы коня с седлом для боя. Да не всякий подойдет – тут выучка нужна. Затем – копье приличное, кирасу…
Бастард вклинился в разговор:
– Это уж не говоря о звании…
– Щедрость маршала куда легче получить, когда к войне собран, – кивнул первый всадник. Я рассмотрел его плащ вблизи и выдохнул. Все-таки сержант.
Право на меч без земель – право подохнуть с голоду чуточку позже. Я старался держаться ровно.
– Без звания… во сколько обойдется?
Сержант вздохнул, подул себе на нос, протер лицо платком.
– Дай-ка подумать. Три сотни, если без копья…
– И содержание! – весело добавил бастард.
– От тридцати в год, – закивал сержант.
– А ведь если урожаи плохи, так и все сорок, да? Помнишь, как три весны назад было?
Удо как-то докладывался о расходах отца, но я и представить себе не мог, сколь дорого обходится один кавалерист. Я сказал еще тише:
– За корону турнира я получил двадцать.
До финала набиралась десятка по мелочи. Даже если бы я носился как полоумный от турнира к турниру и везде брал корону, я бы состарился и выбыл из состязаний до того, как заработал четыре сотни.
Сержант снова протер лицо – платок был весь мокрый! – и сочувственно сказал:
– Такое честным трудом не заработаешь.
– Особенно копошась в земле! – хохотнул его сосед, явно так и не разобравшись в моей родословной по изломовским ножнам.
Я стоял, смотря на кавалеристов снизу вверх. Где-то на уровне чужой задницы в седле. Всем ростом ниже, чем заканчивались уши их породистых скакунов.
Не кони – медведи. Золото.
Четыре долбаных сотни.
Столешница еле держалась на пне. Вернее сказать, то была крышка от ящика, но я привык обходиться малым. Крохотный костер по правую руку угасал – совсем скоро мне придется свернуться. Но пока…
Замок, донжон, рвы и дикие поля. Два «суверена», а под ними больше дюжины «маршалов». Плохой урожай, безземельные крестьяне, долг. Я переместил карту «суверена» в самый верх очереди.
Заскрипело дерево. Ко мне подсели, я и не услышал шагов. Так мягко по земле ступали только двое из нашего лагеря. И то один двигался тихо исключительно на трезвую голову, а вторая… второй я был совершенно не рад.
– Эй, дохляк, ты свое отработал?
Я вздохнул и потер переносицу. Кажется, столешница была чем-то перемазана: я увидел грязь на замотанных пальцах. Везде приходилось обходиться малым. Я вытер руку о грязную штанину, а рукавом облагородил нос. Славный походный этикет, матушка бы мною гордилась.
Руш пихнула меня локтем.
– Молчишь? – Тупицы Воснии не любили слушать ответы, но постоянно сыпали вопросами. – Таким обиженкам не место под флагом, знаешь?
Естественно, тупицы считали, что им известно все.
– Я просто-напросто занят. Такое случается. – Особенно это легко понять, когда люди уходят подальше от лагеря, в тишину.
Зачем я передвинул «суверена» выше? Дьявол.
Поверх карт объявилась чужая раскрытая ладонь. В ней лежал катышек какой-то темно-коричневой травы.
– Взбодрись. – Руш подвинулась ближе, почти коснувшись моего плеча. От нее тянуло грязным телом и листьями осоки. – У покойников рожа и то веселее.
Я запутался в том, чего хотел больше – отпихнуть эту оторву или прислониться. Все-таки она и правда была хороша… с ножами. Потому я встретился с ней взглядом и обошелся словами:
– Если улыбнусь, оставишь меня в покое?
– Ха! – Она затолкала комок за щеку. – Правильно, что отказался. Тебе бы все равно не досталось задаром. Только переводить добро.
Я не обижался.
– Такого дерьма мне и с доплатой не надо.
Еще не хватало уподобиться шестеркам Варда. Я хорошо помнил, как они теряли человеческий облик, хватаясь за стены, издавая гортанные звуки. Отвратительное, но безвредное зрелище. Хуже всего – пьяное буйство. Я опасливо покосился на соседку:
– Кстати, что это вообще?
– Искрица. Растет тут, на могильниках! – Руш наклонилась и заглянула в глаза. – Что, испугался?
Я пожал плечами.
– Почти все растет на чьих-то могилах.
– А это что за дерьмо? – спросила она, ткнув пальцем в карты.
Расклад со всех сторон выглядел паршиво. Я выступал против Воснии, и чертовка драла меня без пощады: в трех следующих конах и до победного.
– Конкор. Финка. Игра, в которой…
– Постой, зря это я. Даже знать не хочу. – Руш начала качать ногой. Я придержал столешницу на всякий случай. – Давай про могилы дальше. Или Излом…
Я разложил следующий кон. За себя и за врага. Молчал и не отвлекался от дела. Руш все еще сопела недалеко от моего уха. Уж не знаю по поводу настроения, но наглости искрица точно прибавляла.
– Тебя что-о, керехова чума подкосила? Или… как там правильно, недуг?
«Суверен» ни черта не менял в раскладе. Зря я на него положился. Чего-то не хватало. Или кого-то.
Я ответил, не отрывая взгляда от карт:
– Недуг – это ходить по земле врага с дурью во рту.
– Уж лучше дурь за десной, чем дурь в башке, – оторва махнула в сторону расклада.
«Суверен» – сильнейшая карта на поле. Я дорожил ею, позабыв все уроки Удо. «Суверен» не гарантирует победы. Потому что игра Финиама не про грубую силу.
Я убрал лишние карты с досок. Сравнил. Улыбнулся.
– Конкор – удивительная игра, – сказал я скорее для себя, чем для пьяной оторвы. – В ней нет места удаче. – Славно, учитывая, что эта чертовка ненавидела меня еще больше, чем Восния. – И только в конкоре, даже потеряв все, в финал можно выйти победителем.
Я вернул расклад на пять конов назад. Руш совсем разомлела и закинула руку мне на плечо, будто я был простой подпоркой. Я не стал брыкаться.