– Разгадать, чего желает противник. В этом коне, в следующем и до самого конца игры.
Прохлада вечера забралась под воротник, давно прижилась в ногах и прихватила руки по локоть. Я щурился в полутьме, поглядывал на поворот дороги. Солнце укрылось за горизонтом еще полчаса назад.
Тут и там из-за широких стволов елей доносились смешки и шепот. Я растирал ладони, стараясь не шуметь. И мерз, мерз. Впрочем, сегодня досталось нам всем. Чертова осень не щадила никого.
– Как думаешь, приедут? – не находил себе места Амил. Я сотню раз пожалел, что его взяли в поход.
Этим проклятым вопросом я задавался с самого начала. И если бы знал на него ответ, мне бы не пришлось играть из себя напыщенного провидца перед сержантом.
О том, что случится, если по этой дороге сегодня не пройдет никто, кроме пары лесных мышей, я старался не думать.
– Спроси погромче, и нас точно кто-нибудь да найдет, – шепнул Рут.
Я дернулся. Удивительно, как приятель умудрялся быть настолько незаметным даже для своих. Впрочем, в этом вся суть хорошей засады, так?
Амил не справлялся даже с тем, чтобы тихо шептать. Визгливые нотки так и прорывались в ночи:
– Не сердитесь, но я… а вдруг их не…
Голос Амила заглох. Я увидел, как Рут закрыл ему рот ладонью. И помахал свободной рукой, указав на дорогу.
Хрусть! От поворота с юга кто-то шел. Вскоре послышались и голоса. Чужие, незнакомые. Долгожданные.
И лес начал гореть.
Я опустился еще ниже за куст, чтобы укрыться от света факелов. Нащупал плечо соседа – то ли Пульриха, то ли Васко. Передал сигнал дальше, полагаясь на то, что в цепочке Восходов никто не отлучился справить нужду.
Пока все шло гладко: нас не заметили. По дороге вели коней.
«Пять, семь, девять…»
Помимо коней, в колонне фыркали волы. Вот из-за поворота показались и козы. И стоило бы обрадоваться всей этой скотине, да только ее вели вооруженные люди.
Я нервно сглотнул. Разбойников, ополчения или солдат оказалось больше, чем мы полагали. И что делать, если их окажется слишком много, не придумал бы и Саманья. Ничего, кроме побега, разумеется.
«Смерть от голода или смерть в неравном бою?» – Я сжал рукоять керчетты.
– Говорил же, – донесся до нас разговор передней тройки бойцов, – нехер яйцы мять.
– Ну, говорил, – соглашался грузный силуэт впереди колонны. Тени от факела падали так, что я не видел лиц.
Его собеседник снова взвился, размахивая рукой, в которой держал поводья.
– И был прав! Куды теперь нам: шо в яму, шо в пропасть. На кого мы пашем, а, Хвор?
– Ну, был прав, – прохладно ответил собеседник.
Я услышал знакомый звук. Рут уже нацелился арбалетом во врагов. И плавно повел им в воздухе, рисуя черту по ходу движения. Первым он выбрал низкого паренька с луком.
– …сталбыть, ни себе, ни милордам. Куда годится? – причитал тот же голос, но уже дальше. Колонна растянулась от самого поворота до нашей ловушки.
Рут так и не стрелял. Я и сам ждал, прислушиваясь. Первая стрела, первый крик, первая смерть – лучший сигнал. Не терпелось только Амилу – и то я мог бы поспорить, что ему хотелось рвануть прочь, а не в гущу битвы.
Я насчитал семерых стрелков только на ближнем отрезке дороги. Что, если хотя бы двое из наших промахнутся? Как много даст нам покров ночи?
Надо было выпросить у сержанта больше людей.
– Факелы к земле, – рявкнул кто-то из колонны. – Тут!..
Ряды врага засуетились.
– Засада? – то ли спрашивал, то ли утверждал паренек у упряжи. – Заса… х-х!
Наши выстрелили разом. Падали факелы из рук, а вместе с ними – мертвые тела.
– Засада, мать ее!
– Кто?!
Я ринулся к дороге, выбрав ближайшего лучника. И думал, как, должно быть, глупо кричать такие вещи в ночи. Впрочем, что бы я кричал, оказавшись в западне? Может, еще большую нелепость.
– С-су… – начал ближний стрелок, распахнув глаза. Он только что отпустил тетиву.
Наши взгляды встретились. Я прикрывал щитом тело и оружие. А когда керчетта высунулась вперед, ее не успели заметить. Клинок вошел в стеганку, как булавка в жука.
– Ах-хр-рх…
С пробитым легким люди не кричали – так, хрипели. И уж точно не могли стрелять. Я вытащил клинок из тела, сбросив лучника в корчах к ногам. Отступил вправо, разминулся с дубинкой.
– Гасите, гасите!
Хлысть! Стрела вошла в кого-то за моей спиной и стало совсем темно. Факел упал на землю, слева закричал человек. Глаза не сразу привыкли к мраку.
Вся земля блестела от крови.
– Бен, отступай! Слышишь, Бен!
– М-мать!
– Ну, сучий ты по… кх-кха…
Я озирался по сторонам, не отличая наших от чужих. А когда отличил, стало поздно. В трех копьях от меня зарядили лук. Кончик стрелы выбрал мою сторону.
И плохая стрела пробивала плохой щит. Особенно если стрелять с пятнадцати шагов и из такого славного лука…
– Свои, свои! – закричал я, подняв руку с мечом.
Враг замешкался – чуть отвел лук в сторону. Посмотрел на мои ножны, навел стрелу обратно. За его затылком пронеслась тень – хрясь! – стрела полетела в меня. Я дернулся влево.
Снаряд разминулся с моим плечом на самую малость. Тело лучника упало на землю. Я обернулся: древко с оперением торчало из ели. И тут же на меня напали с правого бока.
– Пошли прочь! – Брызнула слюна мне на шлем.
Ободом щита я увел выпад. Снова стемнело – какой-то идиот размахивал факелом и что-то кричал.
– С наших… – ревел враг, а я не видел его лица.
Железо выбило искру – керчетта столкнулась с топором. Волна боли прошла по запястью. Снова стало светлее. Я отскочил влево.
– …земель! – рявкнуло перекошенное от злобы лицо какого-то воснийца.
– Лэйн!
Я прикрылся щитом, отступая. Рука еле поднималась. Не только от боли: я смертельно устал.
– Здесь! – крикнул я в темноту, сам не зная, призвал беду или помощь.
Со стороны леса снова замерцал огонь. Я увидел приятеля с Керехом.
– Держи его так, я прицелюсь! – крикнул Рут. Я замешкался: будь в его арбалете хотя бы одна стрела, он бы уже…
Враг отскочил от меня, обернулся. Нелепо нырнул в сторону, уклоняясь от снаряда. Снаряда, которого не было.
– Ах ты мра… – взял он курс на моего приятеля.
Я пропорол врага мечом со спины. Дзынь! Мою руку толкнуло в сторону – враг отмахнулся топором. Он развернулся ко мне так ловко, будто не заметил клинка в потрохах. Керчетта чуть не выскользнула из пальцев, и я споткнулся, пытаясь зайти за спину врага, удержать меч.
– А-а-арх! – надрывался умирающий. И подыхал слишком долго, а боролся – слишком резво.
Я повернул меч в его ране, отчего крик перешел в страшный вой. Мы крутились у края дороги, словно псы в драке. Я пытался вытащить меч и боялся разжать пальцы, а ублюдок лягался, молотил обухом наугад, оставляя мне синяки и ушибы.
На манеже все было куда проще.
– Про-очь! – орал удивительно стойкий восниец. – Гха-а! Ур-рою!
Враг кричал так громко, что я не услышал шагов за моей спиной. Что-то брызнуло мне на затылок. Я отпустил керчетту, и враг наконец-то рухнул на четвереньки. Обернувшись, я увидел еще одного – по счастью, уже мертвого. Его прикончил Керех. Кажется, молчун даже не вспотел – только стоял на обочине, весь забрызганный кровью, как мясник. И улыбался. И смотрел на меня добрыми блестящими глазами.
А потом все снова пропало. Чертова темень. Кровь. Мне за шиворот попала чужая кровь?
– Шевелись, дохляк! – Меня отпихнули в сторону.
Я подошел к керчетте и ухватил ее за рукоять. Враг, нанизанный на клинок, все еще трепыхался, бормотал что-то в воснийскую грязь:
– Мать… солн…
Когда я управился с мечом, молитва оборвалась.
– Лови, лови проныру! – орали откуда-то слева.
– Уходит! Брать живыми…
– Кого?
– Да кого угодно!
В этой темени еще продолжали стрелять. Я вжался спиной между деревьями, уставши хуже вола. Так и стоял, тяжело дыша, пока наши перекрикивались в темноте, кого-то загоняли.
Хаос. Как вообще кем-то можно управлять в битве? Я не слышал и самого себя.
Черные кроны, серое небо, паутина туч. Пятна, всполохи огня вдали, тлеющий факел на дороге и мокрый мешок. Нет, чье-то тело. Много тел.
Перед глазами плыло. Голод и воснийские холода и правда сделали из меня дохляка и неженку.
– Дьявол, – прошептал я, пытаясь перевести дух.
Один за другим на дороге появлялись огни. В оранжевом мерцании я узнавал солдатские лица. Все наши.
– Победили? – спросил я еле слышно. Неудивительно, что никто не отвечал.
На дороге у телеги мучился старик. Он упрямо держал свои потроха, показавшиеся из брюха, будто надеялся, что заберет их с собой на тот свет. И что-то мычал. Или это был вол справа от него?..
– Кто зарубил козу, болваны?
– Это не мы!
– Мать твоя – не твоя, брехун паршивый!
Кажется, снова началась драка.
Я сполз по деревьям, приземлившись на задницу. Чуть вытянул ноги. Вытер керчетту о штаны. С трудом попал клинком в ножны.
Кто-то спросил меня грубо-гнусавым голосом:
– Живой?
– Вроде бы. – Я подумал, что пришлось бы ответить иначе, отпрыгни я вправо, к стреле. Впрочем, отвечать бы, скорее всего, не пришлось.
– Живой-живой, не зарься на меч. Ну, пошел прочь! – Руш объявилась с фланга.
Затем встала передо мной и зачем-то вытянула руку. Я опустил взгляд и прищурился. В длинных пальцах оторвы болтался ремешок походной сумки. Та была открыта, и из нее торчала самая настоящая, небрежно порезанная крестьянская солонина.
– Говорила же: война – щедрая сука, – оскалилась Руш.
Вот уж кто точно времени не терял. Я даже не поблагодарил. Вытащил столько, сколько смог прихватить свободной рукой. Умял, не запивая. Чуть не поперхнулся.
Руш довольно улыбалась и громко чавкала, никогда не зная манер. Никогда не придавая им значения. В этот час она казалась мне самым мудрым человеком во всей чертовой Воснии.