Не хватало только третьей армии. Я потер пятнышко на рукаве, чтобы не выдать волнения. Переждал. Селянка заговорила вновь:
– С севера их встречали, на лицо – душегубы с леса. А глава с ними бражку дул. – Еще одна монета. – Троих я знаю: из Маслички, в ярмарку виделись. Это туда, – махнула селянка рукой на юг, в сторону деревни, где мы были позавчера.
Так я обошел еще пять домов. В четырех явно выдумывали и получили по одной монете на каждого.
Когда я вернулся к нашим телегам, тот самый бастард, который потешался надо мной при кавалерии и имени которого я так и не запомнил, пришпорил кобылу и двинулся навстречу.
– Ну?
Я отряхнул рукав, хоть это и не помогло бы ему стать чище. И оглянулся на косой ряд срубов.
– Нам нужен отец семьи из третьего дома, если считать от начала дороги.
Бастард щелкнул пальцами. Во всем, что он делал или говорил, сквозило пренебрежение. Отряд с неохотцей пополз к дороге. Похоже, бастард умел находить врагов даже там, где это сделать было совершенно невозможно.
Я прочистил горло, надеясь, что мне предложат хотя бы вина. Не предложили.
– Если он скажет, что припасы спрятали на юге, – значит, искать стоит на севере. – Я проводил взглядом увальней, которые целым отрядом отправились ловить одного крестьянина.
Подельнику Бато явно было что терять. Урожай – одно дело, совсем другое – старший сын в чужой семье, с которой вы обменялись на время договора.
Всадник цыкнул зубом.
– С чего ты взял?
– Когда хотят солгать, обычно говорят обратное. – Я пожал плечами. Удо рассказывал мне об этом. А уж гувернеры отлично разбираются во вранье.
– Они не настолько умны, – фыркнул бастард, придерживая неспокойную кобылу.
– И тем не менее эта земля все еще не наша, – заметил я осторожно. Я не воевал с чужой гордыней. Все, что мне было нужно, – добраться до тайного склада.
Мой собеседник не отвечал все с тем же наглым видом. Едва отряд показался на дороге, я снова обратился к всаднику, приглушив голос:
– После разговора его придется отпустить. Пусть селяне считают, что мы напали на ложный след. Так они не успеют предупредить своих.
Бастард нахмурился:
– Кто тебя учил?
Если бы мне приставили стилет к горлу, я бы почувствовал себя в большей безопасности. Я опустил лицо, чтобы не выдать страха.
– Что вы! Это все идея сержанта Тувира. Когда мы обсуждали…
– Мне он такого не говорил, – проворчал бастард.
«С тобой и мать родная говорить не захочет». Меня выручил отряд: отца семейства не привели, а притащили в шесть крепких рук.
Бедолагу допрашивали больше часа. Меня держали в стороне. Я выдохнул, когда увидел, как потрепанный крестьянин возвращается к себе домой. И смотрел, как ему на шею бросается жена, а у ног ревут дети.
Встречал ли я когда-нибудь своего отца? Так, со слезами радости. Или хотя бы теплой улыбкой. Заслужил ли он хотя бы одну из них, раз уж на то пошло?..
– Эй, – присвистнул мне один из чужого отряда, – мы валим. И ты шевелись.
Когда мы вернулись на тракт, я шел рядом с чужой кобылой, стараясь поспевать и не сетовать по поводу Карего.
– Что он сказал? – поинтересовался я как можно учтивее.
Бастард намеренно раздражал само мироздание, то роняя ненужные и заносчивые фразы, то сохраняя томительное молчание.
Крыши деревни остались далеко позади. А затем вовсе скрылись из вида. Только тогда всадник заговорил:
– Здесь две дороги, – бастард приложил ладонь ко лбу, смотря вдаль. – И на север поворачивает только одна.
И, черт возьми, кажется, этот негодяй едва улыбнулся. Возможно, даже мне.
Я оглянулся, мысленно поблагодарив Финиама, селян Камня и всех перебежчиков Волока. И снова был полон надежд: на то, что мне не соврали и что сержант не решится меня повесить, если мы просто так проведем еще сутки в дороге.
Видит само небо – надеждами я был сыт по горло.
– Что скажешь? – Я в нетерпении покачивал ногой, сидя на борту телеги.
Мы смотрели на примерную карту местных дорог и сел. Так себе карта, признаться. Попробуй-ка нарисуй что-то дельное старой палкой на подмерзшей грязи! Рут потер кулаком лоб.
– Если все, как ты говоришь…
– Да быть иначе не может, пойми! – вспылил я.
Хоть всегда оставалось место ошибке, промаху, недочету. Но я слишком устал думать о них, прозябая в этой глуши.
Рут выхватил палку из моей руки, я не жадничал. Приятель сел на корточки, не задев сапогами линий на земле, и провел новую черту.
– Здесь.
– Во-от, ты тоже заметил? – Я растер озябшие руки. – Вместо того чтобы впустую топтать север, выискивая лагерь…
– Мы можем поймать их здесь. – Рут кивнул, перебив меня. – В перелеске, у тех заросших полей, помнишь? Они пойдут с припасами по главной дороге, чтобы вернуть селам часть урожая, – палка очертила небрежный круг, – и точно не будут нас ждать.
Я подхватил:
– Именно! Кто вообще сунется в уже ограбленное ими же село? Чего там брать, скажи? – Я соскочил с телеги и обошел карту с противоположной стороны.
– В конвое не должно быть много людей… – начал приятель.
Я закончил за него:
– …но точно будут те, кто захаживал в лагерь!
Мы переглянулись. Рут ухмылялся так, будто мы уже открывали бочки с награбленной сливянкой.
– Во имя всех матушек на земле, дружище. Двух отрядов нам хватит за глаза! Если сержант не даст добро, можешь от меня ему передать, что он законченный болван. – Рут зачесал волосы на затылок. – За такую правду не грешно и быть повешенным!
Мы посмеялись. Меня несло:
– Спасибо, Рут. Ты лучше любого гувернера, честное слово! Я уже говорил? – Я с благодарностью схватил друга за плечи и встряхнул. – Больше никакого голода и нищеты, к дьяволу! Сегодня, в этот день, в этот час, – я с торжеством поднял кулак к лицу, – и начнется история второго похода! Пойду обрадую наших – ребята будут в восторге.
Рут вдруг вцепился мне в предплечье и не дал уйти, сделав скучное лицо.
– Не спеши. – Приятель оглянулся в сторону лагеря. Грустная мелодия свирели добиралась и сюда. – Если хочешь, чтобы тебя уважали, не стоит выкладывать все и сразу.
– Что?.. Да с чего ты взял, что я жажду их уважения?
Я посмеялся и сложил руки на груди. Приятель поднял брови с таким видом, будто все знает лучше меня самого.
– Тогда зачем тебе им докладываться? Пустое дело, как по мне.
Кажется, я спорил больше из-за того, что боялся: Рут снова оказался прав.
– Так же нельзя, – я неуверенно пожал плечами. – Мы на одной стороне, у нас общее дело…
Рут скинул палку на землю. Затем покачал головой, будто я совершил страшную глупость.
– Только свой желудок, помни, – приятель легко ткнул меня кулаком в бригантину. Кажется, ближе к легкому, чем к животу.
Мимо прошли солдаты Восходов, обнимаясь и напевая нескладную песнь. Я возмутился:
– Зачем хранить секреты от тех, кто прикрывает мне спину?
Рут вздохнул и посмотрел на небо. Славно, что не припомнил матушку.
– Если так вдруг и выйдет, что ты попадешь в капралы, тебе там не продержаться и пары дней, попомни мои слова.
Мы помолчали. Чертова свирель начинала меня раздражать.
– И что ты предлагаешь, Рут? Лгать, как последний лавочник?
Приятель достал флягу, взболтал ее – та оказалась пустой – и уклончиво ответил:
– Не солгать, а поведать только лучшее. Ну, лучшее из всего того, что ты сделал.
– А остальное?..
– А остальное, дружище, они придумают сами. И вот за эту выдумку и станут тебя страшно почитать, сечешь?
Я помялся. Оглянулся на лагерь, будто нас могли подслушать, и парировал:
– Странная у тебя вера.
– Обижа-аешь! – возмутился Рут и так широко развел руки, словно позвал все войско к себе на подмогу. – Сам пораскинь мозгами. Если бы мир был устроен иначе, стала бы династия платить бардам и стихоплетам при дворе?
Похоже, то, что работало в Содружестве, работало и в Воснии. Я слышал несколько песен об отце и его приятелях, их божественном героизме во времена короля. Выходит, славу получают и так. Славу моего отца: из палачей в герои.
И я иду по его стопам.
– Будет по-моему и никак иначе, – огрызнулся я на приятеля и отправился к лагерю.
Рут ничего не ответил, только поднял ладони, как делал всегда, если уставал спорить. Когда я почти скрылся за палатками, он крикнул вслед:
– Может, ты и станешь первым, у кого это вышло, дружище!
Керех задремал, не дослушав конец рассказа.
– Слишком складно выходит. – Руш закинула ногу на ногу, мысок правой часто покачивался.
– Брехня от перфого до пошледнего слова, – заключил Бун, резко присоединившись к оторве, что случалось чуть чаще, чем никогда.
Возможно, мне стоило полностью послушаться Рута. Или, напротив, рассказать всю скукотищу и грязь последних дней. Полумеры – дрянной выбор. Я развел руками, не желая больше никаких сражений, пока не высплюсь как следует.
– Считайте, как вам угодно. Правду вы всегда можете уточнить у сержанта, – я выразительно посмотрел в сторону Руш.
Отчего-то ей не хватало дерзости говорить с сержантами так же, как и со мной.
– От сержанта правды не ждут, – тихо заметила оторва.
«Особенно если он ее и не знает», – промолчал я.
Только приятель слышал, как все было на самом деле: что меня гнали прочь из сельских домов и попали камнем в челюсть. Что я заручился поддержкой тех, кого больше всего презирал. Что, выбравшись на тракт, так и не был уверен, с кем мы имеем дело. И что, окажись здесь поменьше крестьян и больше наемников, на дороге бы остались мы. Обобранные, голые и совершенно мертвые.
Не ложь, но и не вся правда. Похоже, я слишком желал услышать тост в мою честь.
Коваль расплескал выпивку и громко заявил:
– Да какая разница! Через пару деньков мы этим ублюдкам так вломим, зубов не останется…